Она стояла у гроба в полной тишине. Тяжело опираясь на чью-то руку, едва держась на ногах после очередного курса химиотерапии, но не согнувшись. Вокруг шептались: зачем она пришла? Ей же хуже станет. Ведь эта женщина при жизни ее ненавидела, возвращала цветы, не отвечала на записки. А теперь лежит, навеки застывшая, красивая даже в смерти. Любовь Орлова.
Вера Петровна Марецкая смотрела на ту, с кем они четверть века делили сцену, зрителей и любовь одного режиссера. И которую так и не смогла пережить. Тишина давила на виски. А потом она наклонилась к гробу и тихо, почти беззвучно, выдохнула фразу, которую потом передавали из уст в уста:
— И тут Любочка первая...
Это не было злорадством. Это была констатация. Констатация того, что в этой бесконечной гонке, в этом вечном соперничестве за первенство — будь то роли, награды или мужчины — Любовь Петровна снова успела первой. Ушла первой. Освободила сцену. Но играть на ней уже было некому.
Вера Марецкая переживет ее всего на два года. И уйдет так, как жила — тихо, без пафоса, попросив родных никого не пускать и не смотреть на то, во что превратила ее болезнь. Она хотела, чтобы зрители запомнили ее молодой, сильной, той самой «сельской учительницей», которая пронесла свою веру в добро через полвека советской истории. И той самой женщиной, которая умела прощать всех — даже тех, кто разбил ей сердце.
Дочь буфетчика: как «циркачка» покорила Вахтангова
Отец Веры был человеком простым, но упертым. Выходец из зажиточных крестьян, он перебрался в Москву, женился, нарожал четверых детей и поставил себе цель: все должны получить высшее образование. Ради этого он сутками пропадал в буфете Государственного цирка, крутился как белка в колесе, откладывал каждую копейку.
И почти добился своего. Трое старших — инженеры, экономисты, при деле. А младшая, Верочка, поступила на философский факультет МГУ, отучилась год и... втайне от родителей забрала документы. Ушла в актрисы.
Отец тогда впервые в жизни не разговаривал с ней неделю. Он винил себя: надо было ремнем воспитывать, не таскать за собой в цирк. Думал, что дочь просто надышалась там опилками и пылью кулис, вот и потянуло на дешевые эффекты. Он ошибался. Вере было все равно, на чем играть — на подмостках или на арене. Она просто хотела быть другой. Не той, кого придумали родители, а той, кого носила в себе.
И когда в 1920 году шестнадцатилетняя девчонка пришла на прослушивание в студию самого Евгения Вахтангова, она не стала читать Некрасова с выражением. Она сделала сальто. Потом еще одно. Потом скорчила рожу, изобразила клоуна, а под конец трагически прочла монолог, стоя на руках.
Приемная комиссия онемела. Вахтангов, уже смертельно больной, с трудом сдерживал улыбку:
— Циркачка... Настоящая циркачка. Берем.
Он попросил своего любимого ученика, красавца Юрия Завадского, взять шефство над этой чудачкой. Сделать из нее актрису. Завадский посмотрел на длинноногую девушку с горящими глазами и кивнул. Он не знал тогда, что берет на себя не просто педагогическую нагрузку. Он берет на себя судьбу.
Вахтангов умер в 1922-м, не дожив до премьеры своей бессмертной «Принцессы Турандот», в массовке которой Вера, закутанная в восточные тряпки, изображала то ли рабыню, то ли дух дворца. Завадский, игравший принца Калафа, был прекрасен. Весь театральный Ленинград сходил по нему с ума, а москвички заваливали цветами гримерку.
Вере было восемнадцать. И она уже точно знала: это мужчина ее жизни.
Свадьба без гостей и десятиминутная слава
Они поженились в 1924-м. Без белого платья, без фаты, без родственников. Просто зашли в ЗАГС по дороге в студию, расписались и отправились репетировать. Жить первое время было негде — ютились у родителей Веры, иногда ночевали прямо в театре, в полуподвальном помещении на Арбате, где Завадский создавал свою студию.
Там Вера мыла полы, таскала декорации, кроила костюмы, продавала в буфете пирожки. И выходила на сцену.
Ее первый громкий успех случился в спектакле «Школа неплательщика». У нее там была маленькая роль — ровно десять минут. Французская кокотка Бетти Дорландж в самой узкой юбке и на самых высоких каблуках, какие только видел тогдашний театр. Она появлялась, обводила зал томным взглядом и роняла:
— Не с кем жить, господа... Совершенно не с кем жить.
Зал взрывался. Эту фразу повторяли в очередях, в трамваях, в коммуналках. Москва бредила молодой женой Завадского. А однажды в гримерку зашел сам Всеволод Мейерхольд. Поцеловал Осипа Абдулова, потом подошел к Вере и поцеловал ее.
Она потом три дня не смывала грим с того места, к которому прикоснулись губы мэтра. Спала на одном боку, боялась стереть случайно подушкой. Это не было кокетством — это было чистое, наивное обожание к искусству, воплощенное в одном человеке.
В 1926-м у них родился сын Женя. Вере шел двадцать первый год, она была счастлива, востребована, любима. И совершенно не готова к тому, что случится дальше.
Та, которая танцует: как балерина увела мужа
Галина Уланова вошла в их жизнь бесшумно. Она вообще умела двигаться так, что не слышно было ни шагов, ни дыхания — только легкий шелест пачки. Завадский ставил балетный спектакль, Уланова репетировала главную партию. Вера сначала не придавала значения их долгим разговорам в кабинете, задержкам после репетиций.
А потом Юрий собрал вещи.
Он не хлопал дверью, не кричал, не обвинял. Просто сказал, что так сложилось, что он не может врать, что Вера достойна лучшего. Она слушала и кивала, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Ей было двадцать пять. Сын только пошел в детский сад. А она осталась одна.
Но был нюанс, о котором мало кто знает. Вера не стала проклинать Уланову. Не устроила скандала в театре, не писала кляуз в партийные органы. Она пришла к Завадскому и сказала коротко:
— Ты мой режиссер. Этого никто не отменял.
Они развелись тихо, мирно, сохранив то, что дороже штампа в паспорте — творческий союз. Она осталась его главной актрисой. Он остался ее единственным режиссером. И эта странная, почти неестественная гармония продлится до самой его смерти.
Галина Уланова потом вспоминала, что Вера Петровна никогда не позволяла себе ни одного косого взгляда в ее сторону. Никогда. И это пугало больше, чем открытая ненависть.
«Член правительства» и расстрелянные братья
1937 год. Вера Марецкая уже не просто актриса — она звезда немого кино, одна из самых узнаваемых женщин страны. Ее приглашают сниматься в фильме «Член правительства» — роли, о которой мечтает каждая. Простая крестьянка, ставшая председателем колхоза, а потом и депутатом Верховного Совета. Роль-магистраль, роль-судьба.
И в самый разгар съемок приходит известие: братья арестованы.
Григорий и Евгений, те самые, что когда-то снисходительно называли сестру «актеркой», теперь сидят в подвалах Лубянки. Обвинение — участие в контрреволюционной террористической организации Бухарина. Приговор — расстрел.
Вера знает, что ее могут арестовать в любой момент. Знает, что фильм закроют, роли отдадут другой, а сына отправят в детдом. Но она приходит на студию, гримируется и играет колхозницу Соколову, которая верит в светлое будущее.
Сталин фильм одобрил. Лично. Вера получила Сталинскую премию и... разрешение жить дальше.
Братьев расстреляли. Тела выдали родственникам в цинковых гробах через двадцать лет, во время хрущевской оттепели. Все эти годы Вера Петровна носила в себе эту боль, ни разу не обмолвившись о ней ни в интервью, ни в кулуарных разговорах.
Но она сделала другое. Взяла к себе сына расстрелянного брата, маленького племянника, которого отправили бы в спецприемник для детей «врагов народа». Усыновила, вырастила, дала фамилию. Спасла.
Война, сестра и похоронка посреди съемок
1941 год. Вера на гастролях в Минске, когда начинается бомбежка. Она чудом успевает выехать в Москву — и узнает, что ее младшая сестра Татьяна арестована. Той же статьей, что и братья. Тот же 58-й, те же лагеря.
Вера бросается писать письма. В ЦК, в НКВД, лично Берии, лично Сталину. Она играет в госпиталях, ездит с концертами на передовую, снимается в фильмах, которые нужны стране как воздух, — и каждую свободную минуту строчит прошения, собирает справки, ищет выходы на нужных людей.
Чудо случилось через два года. Татьяну освободили досрочно. Позже она вспоминала, как ее вызвало тюремное начальство, показало какой-то фильм с Верой в главной роли и сказало:
— Вы на сестру похожи. Идите домой.
В том фильме Вера Марецкая играла партизанку, потерявшую на войне мужа. Картина называлась «Она защищает Родину».
Ирония судьбы оказалась чудовищной. Когда Вера закончила сниматься в ключевых сценах, где ее героиня счастлива, где она ждет мужа с фронта, помощник режиссера отвел ее в сторону и протянул бумагу. Похоронка.
Ее муж, актер Георгий Троицкий, с которым она прожила всего несколько лет и родила дочь Машу, погиб под Ржевом.
Никто не решился сказать ей раньше. Все смотрели мимо, отводили глаза, не знали, как начать. Вера потом признавалась, что, увидев лица коллег на просмотре материала, подумала: «Неужели я так плохо сыграла?». Она играла гениально. Просто никто не знал, что она играет вдову, которая еще не знает о своем вдовстве.
Плятт, который ждал полвека
Ростислав Плятт влюбился в Веру Марецкую в двадцатых годах, когда они вместе начинали в студии Завадского. Она была замужем за режиссером, потом развелась, потом снова вышла замуж, потом овдовела. А он все ждал.
Плятт несколько раз уходил от своей жены Нины Бутовой, пытался начать новую жизнь, но Вера не торопилась отвечать на его чувства. Она слишком долго ждала Завадского обратно, надеялась, что он вернется. Не вернулся.
И только в зрелые годы, когда обоим перевалило за пятьдесят, когда уже не до страстей, а до покоя, они наконец стали партнерами не только на сцене, но и в жизни. Не мужем и женой — скорее, двумя одинокими людьми, которые согревают друг друга. Плятт носил ей цветы, заказывал такси, следил, чтобы она вовремя обедала. Она — разрешала ему заботиться о себе. Это было не громкое счастье, а тихое, благодарное. И длилось оно до самой ее смерти.
Странная миссис Сэвидж: война прим
В 1975 году в Театре Моссовета разразился скандал, о котором в театральной Москве судачили еще лет десять. Юрий Завадский, который к тому моменту уже разошелся с Улановой и вообще отошел от личной жизни, отдал роль в спектакле «Странная миссис Сэвидж» Вере Марецкой.
Казалось бы, обычное дело: режиссер дает роль любимой актрисе. Но нюанс был в том, что эту роль много лет играла Любовь Орлова, а до нее — Фаина Раневская. И обе считали ее своей.
Раневская, остроумнейшая женщина своего времени, при появлении в театре Марецкой якобы сказала: «Подарила на день рождения». Имея в виду, что сама уступила. Но Орлова дарить ничего не собиралась. Она восприняла передачу роли как личное оскорбление.
Труппа раскололась на два лагеря. Одни считали, что Марецкая — гений и достойна любых ролей. Другие видели в этом интриги Завадского, который решил на старости лет осчастливить бывшую жену.
Орлова перестала здороваться. Возвращала цветы, которые Вера Петровна присылала в больницу. Не отвечала на записки с пожеланиями скорейшего выздоровления.
А Вера Петровна, уже зная о своем страшном диагнозе, играла «Миссис Сэвидж» с такой щемящей нежностью, что зрители плакали в зале. Она играла женщину, которую хотят объявить сумасшедшей собственные дети, потому что она тратит деньги на чужих сирот. Она играла себя.
«Хорошо, что рАк. Я думала — щука»
Диагноз ей поставили в середине семидесятых. Рак головного мозга. Врачи сказали родным: готовьтесь, считанные месяцы. Вера Петровна выслушала приговор и... попросила вызвать Завадского и Плятта.
Они пришли, оба седые, оба напуганные, не знающие, какие слова подобрать. Она посмотрела на них и спросила с хитринкой в глазах:
— Ну что, мужики? Рак у меня.
Завадский побледнел. Плятт схватился за сердце. А Вера Петровна улыбнулась:
— А я-то, грешным делом, думала — щука. Ну, знаете, щуку же тоже долго выхаживают, а она все равно дохнет. А тут — рак. Даже легче. Щуку бы я не пережила.
Она шутила. Смеялась над смертью в лицо. И вернулась в театр — играть ту самую «Странную миссис Сэвидж», пока могла стоять на ногах.
Прощание с Завадским
В 1977 году Юрий Завадский умер. Вере Петровне врачи запретили даже вставать с кровати — тяжелейший рецидив, очередной курс облучения, температура под сорок. Она поднялась. Оделась. Поехала.
На панихиде никто не решился подойти к ней — слишком страшно было увидеть на этом лице не-лицо, а посмертную маску. Но она держалась. Стояла у гроба человека, который разбил ей сердце пятьдесят лет назад, которого она так и не разлюбила, которому простила всё. Стояла и молчала.
Она переживет его на пять лет.
Последняя просьба
Последние годы Вера Петровна почти не выходила из дома. Болезнь прогрессировала, зрение падало, память иногда подводила. Но она продолжала работать. Просила принести магнитофон, садилась у окна, смотрела на птиц в парке и начитывала на пленку стихи. Пушкин, Блок, Ахматова, Пастернак. Ее голос, чуть глуховатый, но по-прежнему пронзительный, записывался вместе с щебетанием воробьев и шумом листвы.
Она знала, что это ее последняя роль. И готовилась к ней так же тщательно, как к премьере в театре.
Она попросила родных об одном: кремировать сразу. Никаких прощаний, никаких открытых гробов, никаких «гражданских панихид». «Люди должны запомнить меня Марецкой, а не тем, во что меня превратила болезнь», — объяснила она.
Она ушла в конце лета 1978 года, под аккомпанемент тех самых птиц, что пели за окном. Тихо. Без свидетелей. Как и хотела.
Теплоход ее имени
Через пять лет после смерти Веры Петровны, в декабре 1983-го, на воду спустили теплоход «Вера Марецкая». Белоснежный красавец, которому предстояло бороздить Черное море, возить отдыхающих в Ялту и Одессу.
Кто-то из старых актеров, помнивших ее еще молодой, сказал: «Вот и правильно. Она всегда любила дорогу. Теперь хоть после смерти попутешествует».
Это был не памятник в граните — это был живой, движущийся, настоящий памятник. Как и она сама. Никогда не застывшая, всегда в полете, всегда готовая к новой роли.
...Они все ушли. Завадский, Орлова, Плятт, Раневская. Ушла эпоха великих актрис, которые умели носить на своих плечах не только роли, но и судьбы целых поколений. Но когда смотришь старые черно-белые фильмы, когда слышишь этот голос — чуть хриплый, но такой живой — понимаешь: она никуда не уходила.
Она просто вышла на поклон. И замерла в свете софитов, как тогда, в 1922-м, когда юная «циркачка» впервые выбежала на сцену Вахтанговской студии и сделала сальто.
А в зале — тишина. И гром аплодисментов, который не стихает до сих пор.