Ну и в завершающей статье о маньеризме поговорим о двух величайших представителях маньеризма — Пармиджанино и Эль Греко. Первого, можно назвать, начинателем этого стиля, второго — его завершителем.
Одним из первых, кто решился отказаться от гармоничности картин эпохи Высокого Ренессанса, стал Пармиджанино. Его называли «возродившимся Рафаэлем», но он быстро показал, что не собирается идти по проторённой дорожке.
В его знаменитом «Автопортрете в выпуклом зеркале» зритель сталкивается с неожиданным испытанием: гигантская рука на переднем плане ломает привычное восприятие пространства. Это не просто виртуозный трюк, а демонстративный жест. Пармиджанино словно говорит: мир не обязан соответствовать вашим ожиданиям, если художник видит его иначе.
Кульминацией этого подхода становится «Мадонна с длинной шеей».
Картина производит странное, почти физическое ощущение дискомфорта. Композиция намеренно нарушена: одна часть полотна перегружена, другая кажется пугающе пустой. Шея Мадонны вытянута до невозможности, её пальцы слишком длинные, а младенец Иисус выглядит нестабильным, словно вот-вот соскользнёт. Особенно тревожит эффект вторжения — нога Мадонны будто выходит за пределы холста, нарушая границу между изображением и зрителем. Это уже не умиротворяющее «окно в мир», как в Ренессансе, а пространство, которое вторгается в нашу реальность.
Если Пармиджанино работает с утончённой тревогой и эстетикой искажённого тела, то Эль Греко доводит маньеризм до духовного предела. Родом с Крита, воспитанный византийской иконной традицией и сформировавшийся в Испании, он создаёт искусство, в котором тело почти теряет вес. Его фигуры вытягиваются, вибрируют, становятся похожими на языки пламени.
Это особенно заметно в его версии «Лаокоона».
Его персонажи странно мускулисты, но при этом уязвимы, лишены опоры. Это уже не рассказ о физической мощи, а о духовной беспомощности перед роком.
В поздних работах художника цвет начинает играть решающую роль. Холодные синие и серые оттенки вытесняют телесное тепло, пространство словно теряет устойчивость. В "Погребении графа Оргаса" Эль Греко строго разделяет земной и небесный миры, полностью отказываясь от языческой символики, столь привычной для Ренессанса.
Здесь нет античных аллюзий — только христианское чудо и вертикаль между человеком и небом. Не случайно именно он получил этот заказ: греческое происхождение графа делало Эль Греко идеальным посредником между византийской традицией и западным искусством.
Некоторые его полотна, такие как «Вид Толедо» или «Снятие пятой печати», выглядят так, будто они созданы художниками XX века.
Экспрессивный цвет, смелая деформация форм, эмоциональное напряжение — всё это окажет влияние на модернистов спустя столетия. Эль Греко оказался художником, которого по-настоящему поняли слишком поздно.
Пармиджанино и Эль Греко решали одну и ту же задачу — выйти за пределы ренессансного идеала, — но делали это принципиально по-разному.
Пармиджанино работал с телом и формой, искажая пропорции ради изысканной, почти аристократической элегантности. Его искусство держится на тонком напряжении, скрытой тревоге и игре с визуальным восприятием.
Эль Греко, напротив, стремился к освобождению от телесности: его фигуры вытягиваются, теряют вес и превращаются в носителей духовного экстаза и мистического опыта.
Если маньеризм Пармиджанино — это утончённый разрыв с гармонией Ренессанса, то маньеризм Эль Греко — её окончательное преодоление. Вместе они показывают, как один художественный язык может породить два совершенно разных, но одинаково смелых пути в искусстве.
Пармиджанино и Эль Греко шли разными путями, но их объединяет одно: они первыми осознали, что после достижения совершенства подражание становится тупиком. Маньеризм стал уроком оригинальности. Он показал, что искусство — это не зеркало реальности, а её интерпретация, и что иногда именно «ошибка» позволяет увидеть истину яснее, чем самая безупречная симметрия.
И, возможно, именно поэтому маньеризм сегодня кажется таким современным. Он говорит о сомнении, тревоге и поиске собственного голоса — темах, которые остаются актуальными в любую эпоху.