Вечер в подмосковном Красногорске выдался серым и липким. Марина стояла у окна, наблюдая, как капли дождя медленно сползают по стеклу, оставляя за собой кривые дорожки. В квартире пахло жареной рыбой и чем-то еще — едва уловимым, но тревожным. Этим «чем-то» был запах перемен, которые Марина вынашивала последние две недели, словно тяжелый камень под сердцем.
Дверь в прихожей хлопнула. Вернулся Андрей. Марина не обернулась, даже когда услышала его тяжелые вздохи, пока он снимал ботинки. Последние полгода каждый его приход домой начинался одинаково: с усталого молчания и бесконечных звонков матери.
— Марин, ты ужинала? — голос Андрея звучал глухо. Он вошел в кухню, не включая свет, и замер в дверном проеме.
— Нет. Ждала тебя, — она обернулась. В полумраке ее лицо казалось бледным и строгим. — Как Антонина Павловна?
Андрей потер переносицу.
— Плохо. Опять давление. Врачи говорят, нужен постоянный присмотр. Она сегодня полчаса не могла дойти до кухни, чтобы воды попить. Марин, я говорил с Семеном из соцслужбы… они приходят всего на час. Этого мало.
Марина почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Она знала, к чему клонит муж. Она знала этот сценарий наизусть. Антонина Павловна — женщина властная, с «трудным» сердцем и еще более трудным характером — умела болеть виртуозно. Каждый ее приступ случался именно тогда, когда у Марины и Андрея намечался отпуск, поход в театр или просто спокойный вечер вдвоем.
— И что ты предлагаешь, Андрей? — тихо спросила она.
— Мама не может оставаться одна в той квартире. Ей страшно. Она плачет каждый раз, когда я ухожу. Я… я думаю, нам нужно забрать ее сюда. В нашу спальню. А мы переедем в гостиную на диван.
Марина закрыла глаза. Перед ней пронеслась картина: горы таблеток на тумбочке, специфический запах старости, вечные жалобы на сквозняки и бесконечные поучения, как правильно варить борщ и почему Марина «слишком холодна» к своему мужу. Пять лет брака. Пять лет она строила этот дом, этот уют, отвоевывая право на тишину.
— Нет, — сказала она.
Андрей вскинул голову, словно его ударили.
— Что «нет»?
— Она не переедет сюда. И я не буду за ней ухаживать.
— Марин, ты слышишь себя? Это моя мать! Она меня вырастила одна, она отдала мне всё! У нее декомпенсация, ей нужен уход, гигиена, режим… Я на работе с восьми до восьми, ты же знаешь. Кто, если не ты? Ты же работаешь из дома, тебе не сложно заглянуть к ней лишний раз, подать судно, перестелить…
— «Тебе не сложно», — горько повторила Марина. — Андрей, я дизайнер. Я работаю, а не «сижу дома». Моя работа требует концентрации, а не выслушивания историй о том, какая я плохая невестка. Твоя мать ненавидит меня с первого дня. Она выжила твою первую жену, она пыталась рассорить нас на свадьбе. И теперь ты хочешь, чтобы я добровольно превратила свою жизнь в ад, обслуживая женщину, которая при каждой возможности плюет мне в душу?
— Она больная женщина! — сорвался на крик Андрей. — Болезнь меняет людей! Неужели в тебе нет ни капли сострадания? Это долг, Марина! Христианский, человеческий — какой хочешь!
Марина подошла к нему вплотную. В ее глазах не было слез — только кристальная, выстраданная ясность.
— Долг — это когда есть любовь и уважение. С твоей матерью у нас только война. Я не нанималась в сиделки. У тебя есть выбор, Андрей. И я предлагаю его тебе сейчас, пока мы еще не разрушили всё окончательно.
— Выбор? О чем ты?
— Либо мы нанимаем профессиональную сиделку с проживанием в её квартире — я готова отдавать половину своей зарплаты на это. Либо ты устраиваешь её в хороший, платный пансионат, где за ней будет медицинский присмотр 24 на 7.
— В дом престарелых?! — Андрей побледнел. — Ты хочешь, чтобы я сдал мать в богадельню? Что скажут родственники? Что скажет тётя Люба?
— Мне плевать на тётю Любу. Я говорю о нас. Если ты приведешь её сюда — меня здесь не будет. Я не буду ухаживать за Антониной Павловной. Я не буду выносить судна, выслушивать проклятия и смотреть, как наш брак превращается в хоспис.
— Ты ставишь мне ультиматум? — прошептал он. — Или она, или ты?
— Именно так. Выбирай, Андрей. Или ты решаешь вопрос как взрослый мужчина, обеспечивая матери уход чужими руками, или ты остаешься с ней один на один. Но без меня.
Андрей смотрел на жену так, будто видел её впервые. Он искал в её чертах привычную мягкость, уступчивость, но находил лишь гранит. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. В этот момент зазвонил телефон Андрея. На экране высветилось: «Мама».
Он не ответил. Телефон продолжал вибрировать на столе, подпрыгивая, словно живое существо, требующее внимания.
— Она снова звонит, — сказала Марина, отходя к окну. — Наверняка опять «умирает». Иди, Андрей. Иди и реши, кто ты: мой муж или вечный заложник маминых манипуляций. У тебя есть ночь, чтобы подумать. Утром я хочу услышать ответ.
Марина вышла из кухни, оставив мужа в темноте наедине с жужжащим телефоном. Она зашла в спальню и плотно закрыла дверь. Руки ее дрожали, но в душе была странная пустота. Она знала, что этот вечер разделил их жизнь на «до» и «после». И назад дороги уже не было.
Ночь превратилась в бесконечный марафон тишины. Марина лежала на самом краю кровати, вслушиваясь в звуки из гостиной. Она слышала, как скрипнул диван — Андрей так и не пришел в спальню. Слышала, как он долго ходил по комнате, как чиркала зажигалка на балконе, хотя он бросил курить три года назад.
Утро встретило их холодным рассветом и запахом крепкого кофе, который не приносил бодрости. Андрей стоял у кухонного стола, одетый в мятую рубашку. Его глаза покраснели от бессонницы.
— Я не могу сдать её в пансионат, Марина, — сказал он, не оборачиваясь. — Я обзвонил пару мест ночью. Это звучит как приговор. «Уход за лежачими», «паллиативная помощь»… Она всё поймет. Она решит, что я её предаю.
— А сиделка? — Марина замерла с чашкой в руках.
— Сиделка — это тридцать тысяч в неделю, если с проживанием. Плюс лекарства, плюс продукты. У нас кредит за машину и ипотека. Где мы возьмем такие деньги? — он резко повернулся к ней. — Марин, ну неужели тебе правда настолько трудно? Она же просто старая женщина. Ну, поворчит, ну, характер… Но это же временно!
— «Временно» может растянуться на десять лет, Андрей, — отрезала она. — И за эти десять лет от меня останется тень. Ты не понимаешь? Она ест мою энергию. Она расцветает, когда мне плохо.
Разговор прервал звонок. На этот раз не мобильный — домашний, который сохранился в квартире только ради Антонины Павловны. Андрей схватил трубку.
— Да, мам? Что? Подожди, не плачь… Что случилось?
Марина видела, как лицо мужа стремительно бледнеет.
— Вызываю. Лежи, не вставай! Я сейчас буду!
Он бросил трубку и заметался по коридору, натягивая куртку.
— Ей плохо. Говорит, левая рука отнимается. Похоже на микроинсульт. Я поехал.
— Андрей! — крикнула Марина ему вдогонку. — Если это опять спектакль…
Но дверь уже захлопнулась.
Весь день Марина пыталась работать, но макеты не складывались. Цвета казались грязными, линии — кривыми. Она знала этот сценарий. Каждый раз, когда она пыталась обозначить границы, у свекрови случался «криз». Это была виртуозная психологическая дуэль, в которой у Марины не было шансов, потому что она играла честно, а Антонина Павловна — нет.
В семь вечера пришло сообщение от Андрея: «Её госпитализировали. Подозрение на ишемическую атаку. Врачи говорят, выпишут через пару дней под домашнее наблюдение. Марин, вопрос с переездом закрыт. Я не оставлю её одну после такого. Пожалуйста, будь человеком. Подготовь комнату».
Марина медленно опустила телефон на стол. Внутри что-то щелкнуло. Это был звук закрывающегося замка. Она не стала плакать. Вместо этого она достала из шкафа большой чемодан.
Она собиралась методично. Сначала — ноутбук, графический планшет, жесткие диски. Это её жизнь, её хлеб. Затем — одежда. Только самое необходимое на первое время. Она не уходила «навсегда» в красивом жесте — она эвакуировалась из зоны будущего поражения.
Когда через два часа дверь открылась, Марина уже застегивала молнию на чемодане. Андрей вошел в спальню, неся в руках пакет с лекарствами. Увидев чемодан, он застыл.
— Это что за цирк?
— Это не цирк, Андрей. Это мой выбор, о котором я предупреждала.
— Ты серьезно? Мать в больнице, она чуть не умерла, а ты пакуешь шмотки? — его голос сорвался на визг. — Какая же ты дрянь, Марина! Я думал, у нас семья, а ты… ты просто эгоистка!
— Семья — это когда двое учитывают интересы друг друга, — спокойно ответила она, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты учел интересы матери. Ты учел свои страхи перед общественным мнением. Где в этой схеме я?
— Я прошу тебя о помощи в беде!
— Это не беда, Андрей. Это старость. Она наступила не вчера. И твоя мать методично разрушала наши отношения все пять лет. Ты хочешь притащить разрушителя в наш последний оплот. Я ухожу к Кате. Поживу у неё неделю. За это время ты должен либо найти сиделку, либо… — она сделала паузу, — признать, что твоя жизнь принадлежит маме.
— Уходи, — прошипел Андрей. — Вали. Но учти: если ты сейчас выйдешь в эту дверь, обратно можешь не возвращаться. Мне не нужна жена, которая бросает в трудную минуту.
Марина взяла ручку чемодана.
— Трудная минута — это когда ты заболеешь, не дай бог. А когда ты приносишь мою жизнь в жертву своему комфорту, чтобы не чувствовать вины перед мамой — это не трудная минута. Это предательство.
Она вышла из квартиры под аккомпанемент его тяжелого дыхания. На лестничной клетке пахло табаком и сыростью. Спустившись во двор, она вдохнула полной грудью. Ей было страшно? Да. Но впервые за долгое время она не чувствовала себя виноватой.
Прошло три дня. Марина жила у подруги, работала по ночам и не отвечала на звонки Андрея. Но на четвертый день ей позвонила сама Антонина Павловна.
Марина долго смотрела на экран, прежде чем нажать кнопку «принять».
— Слушаю вас.
Голос свекрови был на удивление бодрым для человека, перенесшего атаку.
— Ну что, добилась своего, змея? — прошипела трубка. — Сбежала? Мужика бросила в такой момент?
— Я вижу, вам уже лучше, Антонина Павловна. Голос окреп.
— Мне-то лучше, а вот Андрюшенька чернее тени ходит. Весь осунулся. Вчера ко мне в больницу пришел, плакал. Говорит, ты его предала.
— Он вам это сказал? Или вы ему это внушили?
— Ты мне зубы не заговаривай! — старуха закашлялась, но это звучало театрально. — Значит так. Завтра меня выписывают. Андрей заберет меня к вам. И если тебя там не будет, если ты не встретишь меня как положено, я сделаю всё, чтобы он с тобой развёлся. Я ему уже и невесту присмотрела — дочку моей соседки, Людочку. Тихая, работящая, не чета тебе, вертихвостке.
Марина усмехнулась.
— Спасибо, Антонина Павловна.
— За что это?
— За то, что подтвердили мою правоту. Вы не больны так, как малюете. Вам нужна не сиделка, вам нужен зритель. И жертва. Передайте Людочке мои соболезнования.
Она отключила вызов и заблокировала номер. В этот момент она поняла: Андрей не борется за их брак. Он просто ждет, когда она «сломается» и вернется в стойло.
Вечером того же дня Андрей прислал СМС: «Маму выписывают завтра в 10:00. Я привезу её домой. Это мой последний шанс дать тебе одуматься. Я жду тебя дома с горячим обедом. Будь мудрее, Марина. Мама долго не протянет, неужели ты не можешь потерпеть ради нашей любви?»
«Ради нашей любви», — повторила Марина про себя. Она посмотрела на чистый лист бумаги и начала писать заявление на расторжение брака. Но в голове созрел другой план. План, который должен был окончательно сорвать маски.
Она знала одну вещь об Антонине Павловне: та патологически боялась врачей, которые не были «своими». И Марина решила устроить ей настоящий «медицинский консилиум».
Марина знала: чтобы разрушить морок, в котором жил Андрей, недостаточно было просто уйти. Нужно было показать ему реальность без фильтров «сыновьего долга». У неё оставался последний козырь — её старая знакомая, Ирина Марковна, врач-реабилитолог с тридцатилетним стажем и тяжелым взглядом человека, который видел тысячи «умирающих» манипуляторов.
— Ирочка, мне не нужен ложный диагноз, — говорила Марина в трубку, стоя у окна Катиной квартиры. — Мне нужна правда. Прямо в лоб. Чтобы мой муж услышал её от профессионала, а не от «злой жены».
— Приеду, Мариша, — басила в ответ Ирина. — Люблю выводить на чистую воду домашних тиранов. Подготовь почву.
В субботу в десять утра Марина открыла дверь их общей квартиры своим ключом. В воздухе уже висел тот самый запах, которого она так боялась: нафталина, валерьянки и затхлости. В гостиной на разложенном диване, окруженная горой подушек, восседала Антонина Павловна. На её лбу красовалось мокрое полотенце, а в руках она сжимала четки. Андрей суетился рядом, пытаясь угодить матери с чаем.
При виде Марины Андрей замер. В его глазах промелькнула искра надежды, смешанная с торжеством: «Пришла. Сломалась. Вернулась».
— О, явилась не запылилась, — прошелестела Антонина Павловна, прикрывая глаза. — Андрюшенька, дай воды… Сердце зашлось, как увидела её. Опять скандалить будет…
— Марина, — Андрей подошел к жене, — я знал, что ты одумаешься. Проходи, помоги мне. Нужно поменять постель, мама говорит, ей жестко.
Марина не двинулась с места. Она посмотрела на мужа — бледного, с темными кругами под глазами, напоминающего тень самого себя.
— Я пришла не менять простыни, Андрей. Я пришла забрать оставшиеся вещи. Но перед этим я пригласила специалиста. Раз уж мы решили превратить эту квартиру в филиал больницы, давай сделаем это профессионально.
В дверях появилась Ирина Марковна. Массивная, в строгом сером костюме, с профессиональным саквояжем, она вошла в комнату как ледокол в арктические льды.
— Так, — громко сказала она, игнорируя попытки Андрея что-то возразить. — Кто тут у нас умирает? Больная, не прикрывайте глаза, я вижу ваши зрачки — реакция отличная.
Антонина Павловна мгновенно «заслабела».
— Ой… кто это? Андрюша, мне душно… Выведите её!
— Это врач, мама, — растерянно пробормотал Андрей. — Марина пригласила…
— Врач-реабилитолог, — поправила Ирина Марковна, решительно садясь на край дивана и хватая старуху за запястье. — Ну-с, посмотрим. Давление? Сто сорок на девяносто? Для вашего возраста — как у космонавта. Пульс ритмичный. А ну-ка, голубушка, сожмите мою руку. Сильнее!
— Не могу-у… — простонала Антонина Павловна. — Рученьки немеют…
— Странно, — хмыкнула Ирина Марковна, копаясь в сумке. — Рефлексы в норме. Андрей, вы говорили, она ходить не может? А почему тогда пятки розовые и чистые, как у младенца? У лежачих больных кожа другая. И вот что интересно…
Врач резко нагнулась и выудила из-под подушки свекрови спрятанную коробку шоколадных конфет «Ассорти», наполовину пустую.
— При декомпенсации и таком «тяжелом» сердце, о котором вы поете, — Ирина Марковна строго посмотрела на старуху, — от такой дозы сахара вы бы уже в реанимации лежали. А вы ничего, румяная.
— Как вы смеете! — Антонина Павловна подпрыгнула на диване, забыв про полотенце на лбу. — Хамка! Андрюша, гони её в шею! Она меня в могилу сведет!
Андрей смотрел то на мать, то на пустую коробку конфет, которую он сам запретил ей покупать месяц назад.
— Мам… ты же говорила, что со вчерашнего дня ничего не ела. Говорила, что даже ложку поднять не можешь.
— Я… я по крупиночке! Для сил! — Старуха поняла, что прокололась, и перешла в атаку. — Вот видишь, Андрей! Видишь, какую облаву твоя женушка устроила? Врачей подкупных водит! Гнобят мать! Родную мать!
Ирина Марковна встала и захлопнула саквояж.
— Андрей, послушайте меня внимательно. Как врач говорю: ваша мать физически крепче вас. Её главная болезнь называется «бытовой паразитизм». Ей не нужен уход, ей нужна власть. Если вы сейчас пойдете у неё на поводу, через полгода у вас у самого будет язва или инфаркт. Ей нужно движение, диета и… отсутствие зрителей.
Когда за врачом закрылась дверь, в квартире повисла звенящая тишина. Марина подошла к шкафу и начала доставать свои платья.
— Ты уходишь? — голос Андрея был тихим, в нем сквозило осознание катастрофы.
— Ухожу, Андрей. Ты видишь всё сам. Она не больна. Она играет тобой, как марионеткой. И самое грустное, что тебе это удобно. Удобно быть «хорошим сыном», принося в жертву женщину, которую ты называл любимой.
— Марин, ну как я её выгоню? — он обхватил голову руками. — Она же начнет звонить всем, проклинать…
— Это твой выбор. Жить в проклятиях или жить в правде. Я выбираю правду.
— Андрюшенька! — завыла с дивана Антонина Павловна. — Воды! Ой, колет! В груди колет! Она уходит, и слава богу! Оставит нас в покое, заживем как раньше!
Андрей посмотрел на мать. Впервые в его взгляде не было сочувствия. Там было только бесконечное, выжигающее разочарование. Он увидел не страдалицу, а сытую, хитрую женщину, которая только что с аппетитом уничтожила его брак.
— Ты не получишь воды, мама, — сказал он холодно. — Ты встанешь и нальешь её себе сама. И завтра ты поедешь в свою квартиру.
— Что?! — Старуха осеклась. — Ты родную мать на мороз? В моем состоянии?
— В твоем состоянии, мама, люди на дачах огороды копают. Я буду оплачивать тебе сиделку два раза в неделю — для уборки. И буду привозить продукты. Но жить здесь ты не будешь. Никогда.
Марина замерла у двери с чемоданом. Она ждала этого момента пять лет. Но почему-то радости не было. Только горькое послевкусие разрушенного дома.
— Марина, — Андрей сделал шаг к ней. — Пожалуйста. Останься. Я всё понял. Я завтра же всё организую. Я… я был дураком.
Марина посмотрела на него. На его дрожащие руки, на его внезапно прозревшее лицо. Она любила его. Но она также знала, что доверие — это не ваза, которую можно склеить и сделать вид, что трещин нет.
— Нет, Андрей. Сейчас я всё равно уйду.
— Почему? Я же сделал выбор! Как ты и просила!
— Ты сделал его под давлением фактов, а не потому, что ценил мои чувства. Тебе понадобился консилиум и скандал, чтобы просто услышать меня. Мне нужно время, Андрей. Много времени. Чтобы понять, хочу ли я возвращаться в дом, где меня предали ради коробки конфет и актерской игры.
Она вышла из квартиры, и на этот раз не оглянулась.
Прошел месяц. Марина жила в небольшой студии, которую сняла недалеко от работы. Она много гуляла, вернулась к йоге и начала спать по восемь часов, не просыпаясь от кошмаров.
Андрей звонил каждый день. Он не умолял, не истерил. Он просто рассказывал: отвез мать домой. Нанял женщину, которая приходит мыть полы. Сначала были скандалы, театральные «обмороки» в пустой квартире, звонки от родственников. Но когда Андрей перестал реагировать и просто вешал трубку, Антонина Павловна вдруг… выздоровела. Оказалось, что она прекрасно может ходить в магазин и даже записалась в хор для пенсионеров «Серебряная нить».
Однажды вечером Марина сидела в кафе, когда к её столику подошел Андрей. Он принес не розы, а скромный букет ландышей — их любимых цветов.
— Я не прошу тебя возвращаться сегодня, — сказал он, садясь напротив. — Я просто хотел сказать… Спасибо. За то, что не дала мне окончательно утонуть в этой лжи. Я подал на развод, как ты и хотела… но я пришел попросить тебя об одном.
— О чем? — Марина подняла на него глаза.
— Давай сходим на свидание. В субботу. Без матерей, без долгов, без прошлого. Просто ты и я. С самого начала.
Марина посмотрела на ландыши. Их нежный, чистый аромат перебивал запах городского смога. Она еще не знала, чем закончится эта история. Но она точно знала: больше никогда и никого она не пустит за штурвал своей жизни.
— В семь вечера, Андрей, — улыбнулась она. — Но заезжать за мной не надо. Я приеду сама. На своей машине.
Она встала и пошла к выходу — легкой, уверенной походкой женщины, которая обрела самую главную опору в жизни. Себя саму.
