Я никогда не рассказывал эту историю. Даже маме. Даже тем, кто был там тогда, летом 2005-го, когда мы каждое утро бегали на пляж, обжигая пятки о раскаленный асфальт, и возвращались домой только когда фонари на набережной зажигались желтым, а животы сводило от голода. Я думал, что забыл. Я почти убедил себя в этом. Но прошлой ночью мне снова приснился тот город. Не наш, не тот, где я родился и вырос. Другой. Тот, который спит.
И я проснулся с таким отчетливым ощущением, что кто-то зовет меня по имени. Тихо, настойчиво, как зовут сквозь сон, когда уже пора вставать, но так не хочется открывать глаза. Я лежал в темноте своей московской однушки, слушал, как за стеной шумит посудомойка, и вдруг понял: я должен записать это. Пока помню. Пока снова не забыл.
Меня зовут Леша. Мне тридцать три года. Я работаю менеджером в логистической компании, занимаюсь поставками запчастей для немецких автомобилей. У меня серая офисная плита, серый ежедневник, серый маршрут «метро – работа – метро – дом». По пятницам я пью пиво с коллегами в баре на Павелецкой, по субботам хожу в фитнес, по воскресеньям закупаю продукты на неделю и смотрю сериалы. Нормальная жизнь взрослого человека. Без чудес. Без сказок. Без памяти о том, что когда-то я умел дышать под водой и слышать, как растут цветы в палисаднике.
Но это «когда-то» не отпускает. Оно сидит глубоко, под ребрами, и ноет в тихие ночи, как старый шрам к перемене погоды.
Я вырос в маленьком городе на юге. Знаешь, таких тысячи по стране: одна площадь, три автобусных маршрута, хлебозавод, парк с аттракционами из девяностых, где карусели скрипят так, что слышно на весь квартал. Название не важно. Город как город. Но для меня он был целой вселенной.
Там жила бабушка.
Бабушка была старой. Не в смысле возраста – ей тогда только перевалило за шестьдесят, она была бодрая, стригла кусты во дворе огромными садовыми ножницами и пекла пирожки с такой скоростью, что тесто не успевало заканчиваться. Старой она была внутри. Старой, как те камни, которыми вымощена центральная площадь. Как платаны во дворе, которые помнили еще ее бабушку. Как сам этот город, который, кажется, стоял здесь всегда и будет стоять вечно.
Она рассказывала мне истории. Не из книжек – у нас в доме книжек было мало, только старый томик Паустовского и потрепанный справочник лекарственных растений. Она рассказывала истории, которые, как она говорила, «ходят по городу сами». Про каменные львы у входа в краеведческий музей, которые по ночам сходят с постаментов и пьют воду из фонтана. Про фонтан, кстати, тоже история – будто вода в нем иногда течет не вниз, а вверх, но только когда никто не видит. Про старую водонапорную башню на холме, где, по слухам, живет дух-хранитель города, и если в полнолуние подняться наверх и загадать желание, оно обязательно сбудется, но цену назначит сам дух.
Я слушал эти истории, разинув рот, и верил каждому слову. Потому что бабушка никогда не врала. Она просто знала что-то, чего не знали другие.
А еще она говорила: «Наш город – спящий. Не в том смысле, что тихий. А в том, что он ждет. Когда-то, очень давно, здесь случилось что-то такое, от чего время замедлилось, а люди забыли, что умели раньше. Город уснул. Но не мертвым сном – он просто спит и видит сны. И те, кто родился здесь, умеют входить в эти сны. Особенно дети. Потому что дети еще помнят язык, на котором город разговаривает».
Я не понимал тогда, о чем она говорит. Я думал, это такая метафора. Поэтичный образ. Бабушка вообще любила говорить красиво.
Я ошибался.
Все началось в июле. Мне было одиннадцать лет, и я приехал к бабушке на все лето – родители разводились, дома было невыносимо, мама плакала на кухне, папа хлопал дверьми. Бабушка, как всегда, встретила меня на вокзале, обняла, пахнущая пирожками и лавандой, и сказала: «Ничего, Лешенька, отдохнешь тут, наберешься сил. Город тебя примет».
То лето было странным. Жарким до умопомрачения – градусник за окном показывал +38 уже в десять утра, и воздух дрожал над асфальтом, как студень. Даже платаны, обычно дающие густую тень, стояли с поникшими листьями. Мы с бабушкой спали при открытых окнах, и ночной ветер приносил запах пыли и нагретой за день листвы.
Я просыпался каждую ночь ровно в три часа. Не знаю почему. Просто открывал глаза и смотрел в потолок. Комната была залита лунным светом, таким плотным, что, казалось, его можно потрогать рукой. Где-то далеко лаяли собаки. Шумел холодильник на кухне. Бабушка тихо посапывала в спальне за стенкой.
А потом я услышал это.
Шепот. Не слова – скорее ощущение, что кто-то говорит. Тонко, едва различимо, как радиоволна, пойманная на границе диапазона. Я прислушался. Шепот шел из окна. С улицы.
Я встал, подошел к подоконнику, отодвинул тюль. Двор был пуст. Старые качели скрипели на ветру, их цепь мерно ударяла о металлическую перекладину. Ни души.
И тогда я увидел.
Фонарь на углу дома – единственный фонарь во всем дворе, тусклый, оранжевый, с облупившейся краской – начал мигать. Не как обычно, когда перегорает лампочка. Ритмично, в такт чему-то невидимому. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три.
Я замер. Секундная стрелка на бабушкином будильнике дернулась, сделала круг, другой. Фонарь продолжал мигать.
А потом я услышал голос.
Не из окна – внутри головы. Спокойный, глубокий, как звук большого колокола на пределе слышимости.
«Ты слышишь нас».
Я отшатнулся от окна, споткнулся о край кровати и плюхнулся на матрас. Сердце колотилось где-то в горле. Я зажмурился, сосчитал до десяти, открыл глаза.
Фонарь горел ровно, не мигая. Во дворе было тихо. Даже качели перестали скрипеть.
Я не спал до утра. А утром, когда бабушка подала на завтрак оладьи с вишневым вареньем, спросил как бы невзначай:
– Ба, а что это за фонарь во дворе? Который у входа?
Бабушка замешкалась на мгновение. Едва заметно – только я, знающий каждую ее морщинку, мог уловить эту паузу.
– Старый фонарь, – сказала она. – Еще с войны стоит. Говорят, его сам Фонарщик зажигал когда-то.
– Фонарщик?
Бабушка посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулась – той улыбкой, которой улыбаются, когда решают, пора ли рассказывать правду.
– Был у нас в городе Фонарщик. Давно, еще до революции. Он зажигал фонари на закате и гасил на рассвете. Город тогда был маленький, все друг друга знали. И говорили, что фонари у него не простые – каждый хранил чью-то память. Чей-то сон. Он зажигал свет, и город оживал. А потом Фонарщик ушел. И фонари стали просто фонарями. Только этот, во дворе, иногда... вспоминает.
– Вспоминает?
– Мигает, – просто сказала бабушка. – Когда кто-то из своих возвращается.
Я не стал спрашивать, кто такие «свои» и кого он ждал. Я уже знал ответ.
В следующую ночь я ждал. Лежал с открытыми глазами, смотрел на белый абажур люстры, на тени, дрожащие на стенах. Ровно в три часа фонарь мигнул. Один раз. Я встал, подошел к окну.
Фонарь мигнул снова. Дважды.
И тогда я понял, что должен выйти.
Я оделся на ощупь – шорты, футболка, кеды без носков. Бабушка спала, ее дыхание было ровным, безмятежным. Я на цыпочках пересек коридор, отодвинул щеколду на двери. Выход на лестницу был черным, холодным, пахло известкой и старым деревом.
Я спустился. Первый этаж, второй, третий. Подъездная дверь открылась с протяжным скрипом, который, наверное, слышал весь квартал, но никто не проснулся. Или не захотел просыпаться.
Двор был залит лунным светом. Он лежал на скамейках, на песочнице, на кустах сирени плотным, осязаемым слоем, как свежий снег. Воздух был прохладным, не июльским – таким бывает только перед самым рассветом, когда ночь выдыхает последний холод перед новым днем.
Я подошел к фонарю.
Он был выше меня раза в два, старый, чугунный, с резным основанием и стеклянным плафоном, засиженным мухами. Внутри горела обычная лампочка – дешевая, китайская, такие продаются в хозяйственном по двадцать рублей. Никакой магии.
Но когда я подошел вплотную, лампочка вдруг вспыхнула ярче, потом погасла совсем, потом загорелась снова. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три.
И свет был не оранжевый, не желтый – голубовато-белый, как полярное сияние. От него по коже побежали мурашки.
Я протянул руку и коснулся чугунного ствола.
Мир дернулся, как кинопленка, перескочившая на кадр вперед. Я моргнул – и понял, что стою не во дворе. Вокруг меня был... другой двор. Похожий и непохожий. Те же качели, та же песочница, те же кусты сирени – но ярче, четче, насыщеннее. Краски светились изнутри. Трава под ногами была изумрудной, небо – густо-синим, с разводами фиолетового у горизонта. И тишина. Не мертвая, а наполненная – как перед грозой, когда воздух звенит от напряжения.
Я оглянулся. Фонарь стоял на месте, но теперь его плафон был чистым, без копоти, а на чугунном стволе проступал узор, которого я не замечал раньше: ветви, листья, маленькие птицы, застывшие в полете.
И тут я услышал шаги.
Кто-то шел по дорожке от арки. Легко, почти неслышно, но я почему-то сразу обернулся.
Это была девочка. Моих лет, может чуть младше. Темные волосы собраны в два хвостика, на носу – россыпь веснушек, на плечах – легкая кофта, слишком тонкая для такой прохлады. Она смотрела на меня без удивления, как смотрят на старого знакомого, которого давно не видели, но всегда ждали.
– Ты пришел, – сказала она. Голос у нее был звонкий, как колокольчик.
– Я... я не знаю, где я, – честно ответил я.
– Ты в городе, – она улыбнулась, будто это все объясняло. – В настоящем. Только настоящий город спит. Но ты пришел, когда он проснулся.
Я огляделся. Дом, в котором жила бабушка, стоял на месте, но окна его светились мягким золотистым светом, хотя была глубокая ночь. На подоконниках сидели кошки – рыжие, черные, полосатые – и смотрели вниз, на нас, не мигая.
– Кто ты? – спросил я.
– Аля, – просто сказала девочка. – Я живу здесь. Всегда здесь жила.
– Здесь – это где?
– В городе, – повторила она терпеливо. – Который спит. Только во сне он просыпается. Ты разве не знал? Бабушка не рассказывала?
Я замотал головой. Бабушка рассказывала много всего, но такого... такого она не говорила.
– Аля, – я запнулся, подбирая слова. – А почему я здесь? Я просто вышел на улицу, фонарь мигнул, я коснулся...
– Фонарь тебя позвал, – кивнула она. – Значит, ты нужен. Пойдем.
И она протянула мне руку.
Я колебался секунду. Может, две. Где-то далеко, в другом мире, скрипнула бабушкина кровать – или мне показалось? Я посмотрел на свои кеды, на траву под ногами, на луну, огромную, как фонарь на площади.
И взял ее за руку.
Ладонь у Али была прохладной и сухой. Не такой, как у живых детей – у тех руки теплые, иногда липкие от мороженого или пота. Ее ладонь напоминала камень, нагретый солнцем, но уже начавший остывать.
– Не бойся, – сказала она. – Ты просто отвык. Все наши сначала отвыкают. А потом привыкают снова.
– Чьи – наши?
Она не ответила. Потянула меня за собой, в арку, ведущую на соседнюю улицу.
Я шел и смотрел по сторонам, не веря глазам. Это был мой город – и не мой. Знакомые с детства маршруты: вот булочная, где мы покупали свежий хлеб по утрам; вот парк с аттракционами, где ржавая «Солнышко» крутилась так медленно, что к концу поездки хотелось спать; вот кинотеатр «Юность», который закрыли еще в девяностые и так и не открыли. Все было на месте. Но все было другим.
Дома светились изнутри. Не ярко, мягко, как светятся аквариумы в темной комнате. В окнах угадывались силуэты – люди сидели в креслах, читали книги, пили чай, гладили кошек. Но никто не смотрел на улицу. Никто не замечал нас.
– Они спят, – пояснила Аля, проследив мой взгляд. – И видят сны. И во снах они здесь, в этом городе. Только не помнят, что это сон.
– А мы? Мы не спим?
Она остановилась, повернулась ко мне. В ее глазах отражалась луна.
– Мы? Мы – те, кто помнит. Или те, кто никогда не просыпался. Нас мало. Город хранит нас, пока мы нужны ему. А когда перестаем быть нужны – отпускает.
– Куда отпускает?
– Обратно. В тот мир, где люди просыпаются по утрам и забывают свои сны.
Мы прошли через парк. Карусели стояли неподвижно, но мне показалось, что деревянные лошадки на старой карусели поворачивают головы, провожая нас взглядами. Я старался не смотреть на них. Мы вышли к набережной.
Здесь было совсем не так, как днем. Море – я всегда думал, что это залив, но бабушка называла его морем – было черным, без единой волны, и гладким, как полированный камень. В небе висели звезды – не россыпью, а плотным ковром, затмевающим черноту. Я никогда не видел столько звезд. Даже в планетарии, куда нас водили на экскурсию.
– Красиво, – выдохнул я.
– Это память, – сказала Аля. – Город помнит, как выглядело небо до того, как зажглись первые фонари. Иногда он показывает это тем, кто умеет видеть.
– Я умею?
– Ты учишься.
Она села на парапет, свесив ноги. Я сел рядом. Край гранита был прохладным, но не холодным – как та ладонь, которую я все еще сжимал в своей руке.
– Аля, – спросил я. – А почему город спит? Что случилось?
Она долго молчала. Внизу, под нами, плескалась вода – теперь она двигалась, мелкая рябь расходилась кругами, будто кто-то бросил камень.
– Фонарщик ушел, – наконец сказала она. – Он был хранителем города. Зажигал фонари, провожал сны, встречал рассветы. А потом пришли люди, которые не верили в сны. Они строили заводы, прокладывали дороги, вырубали старые сады. Город стал задыхаться. Фонарщик пытался его спасти, но сил у него было мало. Он отдал городу свой последний свет и ушел туда, откуда не возвращаются.
– Умер?
– Уснул, – поправила Аля. – Вместе с городом. Только иногда, когда рождается кто-то, кто помнит, фонари зажигаются сами. Они ждут, что он вернется. Или что найдется тот, кто его заменит.
Она посмотрела на меня. В ее взгляде было столько надежды, что мне стало не по себе.
– Ты хочешь сказать, что я... что я должен стать Фонарщиком?
– Не знаю, – она покачала головой. – Город сам выбирает. Он позвал тебя. Значит, ты ему нужен. Зачем – я не знаю. Может, чтобы просто увидеть. Может, чтобы запомнить. Может, чтобы рассказать другим.
– Кому рассказать?
– Тем, кто забыл. Тем, кто думает, что город – просто камни и асфальт. Тем, кто спит и не видит снов.
Мы просидели на набережной до рассвета. Аля рассказывала мне о городе: о старых легендах, о духах, живущих в каждом доме, о кошках, которые видят то, что не видят люди, о фонтане, который плачет по утрам. Я слушал, и мне казалось, что я знал все это всегда. Просто забыл. А теперь вспоминаю.
Когда небо на востоке начало светлеть, Аля встала.
– Тебе пора, – сказала она. – Скоро проснутся люди. Город снова уснет. Ты должен вернуться до того, как погаснут звезды.
– Я вернусь, – пообещал я. – Завтра. Послезавтра. Я буду приходить каждую ночь.
Она улыбнулась. Грустно, по-взрослому.
– Не каждую. Не всегда город будет звать тебя. Иногда он молчит годами, десятилетиями. Но если он позвал однажды, ты уже не сможешь забыть. Это навсегда.
Я встал. Мы стояли друг напротив друга, и я вдруг понял, что не знаю, как прощаться.
– Аля, – сказал я. – А ты... ты тоже спишь? Или ты...
– Я жду, – перебила она. – Как и город. Мы ждем вместе.
Она протянула руку и коснулась моего лба кончиками пальцев. Прохладное прикосновение – и я моргнул.
Я стоял во дворе, у старого фонаря. Было утро. Солнце поднялось уже высоко, бабушка гремела кастрюлями на кухне, и пахло оладьями. Я поднялся в квартиру, и на все вопросы отвечал, что рано встал, хотел подышать воздухом.
Бабушка посмотрела на меня долгим взглядом и ничего не сказала.
Следующей ночью я снова вышел к фонарю. И следующей. И еще. Фонарь мигал не каждую ночь – иногда он молчал сутками, и тогда я стоял под ним, слушая тишину, и ничего не происходило. Но когда его свет начинал дрожать, переливаться голубизной, я касался чугунного ствола – и город просыпался.
Я встречался с Алей почти каждую ночь. Мы гуляли по спящим улицам, сидели на набережной, кормили уток в парке – утки были волшебные, с перламутровыми перьями, и ели не хлеб, а лунный свет. Аля показывала мне места, которых не было на картах: старую водонапорную башню, где жил дух-хранитель, фонтан, который умел исполнять желания, лестницу, ведущую в никуда – она обрывалась прямо в небе, и если ступить на последнюю ступеньку, можно было упасть в звездную пыль.
Я спросил Алю, пробовала ли она ступить на эту ступеньку. Она покачала головой.
– Я боюсь, – призналась она. – Боюсь, что там, за лестницей, ничего нет. Или есть что-то, к чему я не готова. А еще боюсь, что если упаду в звезды, то больше никогда не вернусь сюда. А город без меня... не знаю. Может, ему все равно. Но мне не все равно.
– Ты любишь этот город, – сказал я.
– Он мой дом, – ответила она. – Единственный, который у меня был.
Я не расспрашивал ее о прошлом. Я чувствовал, что там, за этим спокойным фасадом, скрывается что-то очень личное и очень печальное. Может, она была такой же, как я – просто однажды пришла и осталась. Может, она родилась здесь, в этом волшебном городе, и никогда не знала другого мира. Может, она была чьим-то сном, который забыли разбудить.
Я не знал. И не хотел знать. Мне было достаточно, что она есть.
Август подходил к концу. Я уезжал через три дня – родители наконец договорились, кому я останусь, и решили, что лучше мне жить с мамой в Москве. Я сидел на кухне, пил чай с бабушкой и не знал, как сказать ей, что я не хочу уезжать. Что здесь, в этом городе, со мной происходит что-то важное. Что я нашел место, где реальность становится тоньше, и человека, с которым можно говорить о вечности.
Бабушка сама заговорила первой.
– Ты видел город, – сказала она. Не спросила – утверждала.
Я кивнул. Бессмысленно было врать.
– Он тебя позвал. Я знала, что позовет. Ты всегда был особенным, Леша. Слышал то, что другие не слышат, видел то, что другие не видят. Когда ты был маленький, ты разговаривал с платанами во дворе. Ты называл их по именам. Помнишь?
Я не помнил. Но, может, просто забыл.
– Город выбирает хранителей, – продолжала бабушка. – Не часто, раз в несколько поколений. Тот, кого он позвал, может остаться. Может стать новым Фонарщиком. Но это выбор. Ты должен сам решить.
– А что будет, если я решу остаться?
Бабушка посмотрела в окно. Там, за стеклом, старый фонарь уже начинал мигать, предчувствуя ночь.
– Ты не сможешь вернуться, – тихо сказала она. – Тот, кто выбирает город, остается в городе навсегда. Для людей ты пропадешь. Они будут искать, плакать, помнить. Но не найдут. Ты станешь сном, легендой, историей, которую рассказывают детям. И будешь жить здесь, пока город жив.
– А Аля? Она тоже выбрала?
– Аля, – бабушка вздохнула. – Аля ждала очень долго. Ее история не простая. Ее дед был последним Фонарщиком. Когда он ушел, она осталась вместо него. Ждала, что он вернется. Ждала, что кто-то придет. Ждала так долго, что сама стала частью города.
Я молчал. Внутри все переворачивалось.
– Я могу с ней поговорить? – спросил я наконец. – По-настоящему. Не во сне.
– Она ждет тебя у фонаря, – сказала бабушка. – Всегда ждала.
Я выбежал во двор. Фонарь горел ровным голубым светом, и Аля стояла под ним. Не такая, как во сне – более плотная, более реальная, почти живая. Почти.
– Ты знала, – сказал я. – Ты знала, что я могу остаться. И не сказала.
– Это не мне решать, – ответила она. – И не городу. Только тебе.
– Я не знаю, что выбрать. Я не знаю, кто я в том мире. У меня там мама, школа, будущее. А здесь... здесь ты. Здесь город. Но я не знаю, смогу ли я жить только во сне.
Аля подошла ближе. В лунном свете ее веснушки казались россыпью мелких звезд.
– В том мире ты проснешься утром, – тихо сказала она. – И этот сон станет просто сном. Ты будешь вспоминать его с каждым годом все реже. А потом забудешь совсем. Так бывает со всеми.
– А если я останусь?
– Тогда ты будешь помнить всегда. И город будет помнить тебя. Ты станешь его частью. Как я. Как Фонарщик. Как те камни, которыми вымощены улицы.
Я смотрел на нее и чувствовал, как что-то разрывается внутри. Детство, в котором сказки были правдой. Юность, в которой правды не осталось. Взросление, которое требует выбирать не между хорошим и плохим, а между двумя разными видами потерь.
– Я не могу, – сказал я. – Прости. Я не могу остаться. Я еще не готов.
Аля кивнула. Спокойно, без упрека.
– Я знаю, – сказала она. – Но ты вернешься. Может, не завтра. Может, не в следующем году. Но город запомнил тебя. И фонари будут ждать.
Она коснулась моего лба – как тогда, в первую ночь. Прохладные пальцы, легкое прикосновение.
– Не забывай, – шепнула она. – Просто не забывай.
Я проснулся в своей кровати. За окном светало. Бабушка гремела кастрюлями на кухне.
Через три дня я уехал в Москву.
Прошло двадцать два года.
Я не забыл. Я пытался – честно, старательно, годами. Я учился, работал, влюблялся, женился, разводился, растил сына, терял друзей, находил новых. Я прожил полноценную, насыщенную жизнь взрослого человека, в которой нет места сказкам про спящие города и девочек с веснушками.
Но каждое лето, когда воздух становится плотным от жары, а ночи – короткими и душными, я вспоминаю. Старый фонарь, мигающий в три часа. Запах нагретой пыли и лаванды. Холодок каменного парапета под ладонью. И ее голос: «Ты вернешься».
Бабушка умерла десять лет назад. Я не успел на похороны – рейс задержали, я прилетел уже на следующий день, когда все было кончено. Соседи собрали вещи, квартиру продали, в ней поселились чужие люди. Я стоял во дворе, под старым фонарем, и смотрел на окна, где больше не горел свет.
Фонарь молчал. Он стал обычным – ржавый чугун, дешевая китайская лампочка. Никакой магии. Только птичий помет на плафоне и облупившаяся краска.
Я улетел обратно в Москву и пообещал себе больше не возвращаться.
Прошлым летом мой сын, которому тогда было одиннадцать – ровно столько же, сколько мне в то лето – спросил:
– Пап, а почему ты никогда не рассказываешь мне про город, где вырос?
Я замер с чашкой чая в руках.
– Хочешь, поедем следующим летом? – спросил я.
– Поедем! – обрадовался он.
Мы приехали в конце июля. Город почти не изменился – та же площадь, тот же парк, те же аттракционы, которые скрипят так, что слышно на весь квартал. Дом, где жила бабушка, продали еще раз, теперь там кто-то живет – на окнах новые шторы, на балконе сушится детское белье. Я долго стоял у подъезда, не решаясь войти.
Вечером мы пошли гулять. Я показывал сыну свои любимые места: набережную, где мы с друзьями ловили бычков; парк, где я первый раз поцеловался с девочкой из параллельного класса; старую водонапорную башню на холме, куда нас водила бабушка.
Фонарь во дворе все еще стоял. Его давно не чинили – плафон треснул, внутри было пусто. Лампочку выкрутили, может, год назад, может, десять. Я смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается холод.
Сын дернул меня за руку.
– Пап, смотри! – шепнул он. – Он мигает!
Я посмотрел. Фонарь горел.
Тусклым, голубоватым светом, который пробивался сквозь трещины в плафоне, пульсировал в такт чему-то невидимому. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три.
Я медленно подошел. Протянул руку. Коснулся холодного чугуна.
Мир дернулся.
Я стоял посреди двора. Того самого, из детства. Яркие краски, густо-синее небо, изумрудная трава. На качелях, скрипя цепью, сидела девочка. Темные волосы собраны в хвостики, на носу – россыпь веснушек. Она смотрела на меня и улыбалась.
– Ты вернулся, – сказала Аля.
Я не мог говорить. В горле стоял ком. Я смотрел на нее и видел, что она совсем не изменилась – все те же одиннадцать лет, все та же легкая кофта, все те же глаза, в которых отражаются звезды.
– Я вернулся, – наконец выдохнул я. – Прости, что так долго.
– Ты здесь. Это главное.
Я оглянулся. Моего сына не было.
– Где... где Тимофей? Он был со мной, я коснулся фонаря...
– Он ждет тебя, – спокойно сказала Аля. – Город звал тебя, не его. Но он слышал. Он тоже умеет слышать.
– Как я?
– Как ты, – кивнула она. – Передай ему. Расскажи. Не дай забыть.
– Я расскажу. Обещаю.
Мы стояли друг напротив друга. Двадцать два года – целая жизнь – пролегли между нами, и в то же время не пролегло ничего. Я смотрел на эту девочку, которая ждала меня все эти годы, и чувствовал, как внутри тает лед, который я носил в груди с того самого августа.
– Аля, – сказал я. – Я не могу остаться. У меня сын, работа, жизнь там. Но я буду приезжать. Каждое лето. Я обещаю.
Она кивнула. Грустно, как тогда.
– Я знаю. Город тоже знает. Ты нужен ему не здесь. Ты нужен ему там – чтобы помнить. Чтобы рассказывать. Чтобы другие дети не забывали дорогу.
– Я не забуду.
– Я знаю.
Она подошла ближе. Коснулась моего лица – щеки, скулы, виска. Ее пальцы все еще были прохладными, но теперь в них чувствовалось что-то теплое. Живое.
– Ты стал взрослым, – сказала она. – Я почти не помню взрослых. Они редко приходят сюда. Но ты пришел.
– Я обещал.
– Ты всегда выполняешь обещания. Поэтому город и выбрал тебя.
Она отступила на шаг. Улыбнулась – той улыбкой, которой улыбаются, когда прощаются, но знают, что увидятся снова.
– Иди, – сказала она. – Он ждет тебя. И помни: фонари всегда будут гореть для тебя. Мы будем ждать.
Я моргнул.
Я стоял во дворе, держа сына за руку. Фонарь был темен и пуст. Тимофей смотрел на меня круглыми глазами.
– Пап, – спросил он. – Ты видел ее? Девочку на качелях?
Я посмотрел на качели. Они медленно раскачивались, скрипя цепью, хотя ветра не было.
– Видел, – сказал я. – Пойдем, я расскажу тебе одну историю.
Мы сидели на лавочке до глубокой ночи. Я рассказывал сыну о спящем городе, о Фонарщике, о девочке, которая ждала двадцать два года. Он слушал, не перебивая, и в его глазах горели те же огоньки, которые я когда-то видел в своем отражении.
– А она правда существует? – спросил он, когда я закончил.
– Правда, – ответил я. – И город существует. Только попасть туда можно не всегда. Иногда он спит годами. Но если он позвал однажды, ты уже не сможешь забыть.
– Он меня позовет?
Я посмотрел на фонарь. В его темном плафоне вдруг мелькнул голубоватый отсвет – всего на секунду, как вспышка далекой звезды.
– Может быть, – сказал я. – Когда ты будешь готов.
На следующий день мы уехали. Но я знал, что вернусь. Этим летом, следующим, через десять лет – не важно. Город будет ждать. Фонари будут гореть. Аля будет сидеть на качелях во дворе, болтая ногами, и смотреть на арку, откуда однажды приду я.
Или не я. Может, мой сын. Может, его дети. Может, какая-нибудь девочка с косичками, которая однажды ночью проснется оттого, что фонарь под окном мигает в такт ее сердцу.
Город спит. Но он живой. Он помнит. Он ждет.
Дорогой читатель, вот такая невероятная история приключилась со мной. А тебе когда-нибудь казалось, что мир вокруг шепчет тебе какую-то тайну? Замечал ли ты в своей жизни место, где реальность становится тоньше – может быть, старый фонарь во дворе, или скамейка в парке, где ты любил сидеть в детстве, или окно, за которым всегда горел свет, даже когда дом давно расселили? И если бы ты однажды ночью вышел на улицу и услышал, как город зовет тебя по имени – ты бы пошел на этот зов или остался бы в теплой постели, убеждая себя, что это просто ветер?