Началозаписей.15января2026
Кажется, я начинаю сходить с ума. Мне нужно это записывать, чтобы хоть как-то систематизировать. Чтобы не думать, что у меня галлюцинации или, что еще хуже, что это происходит на самом деле. Я инженер. Я верю в физику, в температуру замерзания воды, в законы распространения звука. Я не верю в голоса, которые зовут из окна, когда за ним минус тридцать и никого нет.
Но они есть.
Начну сначала. Меня зовут Илья, мне тридцать два года. Я работаю проектировщиком систем отопления в небольшой фирме, снимаю однокомнатную квартиру на пятом этаже старой панельной девятиэтажки на окраине. Район у нас спальный, тихий, зимой тут вообще вымирает все — ни машин, ни собак, ни пенсионерок с авоськами. Только ветер и снег.
Квартира у меня обычная: узкая прихожая, совмещенный санузел, кухня с газовой колонкой, которую я боюсь включать, потому что она старше меня и пахнет газом даже в выключенном состоянии, и комната с одним-единственным окном. Окно выходит во двор. Прямо напротив, метрах в двадцати, такой же серый дом, такие же ряды окон, такие же замерзшие стекла.
Я живу один уже семь лет. Сначала с девушкой, потом без. Сейчас — кот. Кота зовут Шрёдингер, он черный, наглый и в целом единственное живое существо, которое меня еще не бросило. Мы существуем параллельно: я плачу за корм и наполнитель, он периодически позволяет себя гладить и молча осуждает мой образ жизни.
Все началось десятого января. Я запомнил эту дату, потому что в тот день впервые за зиму температура опустилась ниже тридцати. Синоптики вещали про «аномальный холод», «арктическое вторжение» и «штормовое предупреждение». На работе объявили трехдневные выходные — отопление в офисе давало сбои, директор махнул рукой и сказал сидеть по домам.
Я сидел.
Вечером, часу в одиннадцатом, я заварил чай, укутался в плед и уставился в телевизор. Шла какая-то старая комедия, которую я видел уже раз сто. Кот развалился на подоконнике, грел пузо на батарее. За окном выла вьюга. Обычная зимняя картина.
И тут я услышал голос.
Сначала я подумал, что показалось. Телевизор работал негромко, за стенкой соседи смотрели свой ящик — сквозь стену пробивались басы. Ветер завывал в раме — у меня окно старое, деревянное, щели заклеены синей изолентой, но все равно дует. Мало ли какие звуки может генерировать поток воздуха, ударяющийся о наледь. Я инженер, я знаю.
Голос повторился.
Он был тихий, тонкий, почти неразличимый, как шорох. Я прибавил громкость телевизора. Голос стал громче. Я выключил телевизор полностью. В комнате наступила тишина, которую нарушал только вой ветра и... этот звук.
Он доносился из окна.
— Илья...
Я замер. Кот на подоконнике дернул ухом, открыл один глаз, посмотрел на меня, потом на окно. Снова закрыл. Ему было все равно. А мне — нет.
Я медленно подошел к окну. Раздвинул плотные шторы, которые вешала еще прошлая хозяйка, и уставился в темноту. Во дворе горел один-единственный фонарь, его свет пробивал снежную крупу с трудом. Никого. Естественно, никого. Пятый этаж, за окном только воздух и снег.
— Илья, — снова позвал голос. — Выйди.
Он был странный. Не мужской и не женский. Не старый и не молодой. Бесполый, без возраста, без тембра. Словно снег, падая, складывался в слова. Словно морозный узор на стекле вдруг заговорил.
Я отшатнулся. Закрыл шторы. Включил телевизор обратно, на полную громкость. Кот спрыгнул с подоконника и ушел на кухню — ему не нравился шум. Я просидел до двух ночи, вглядываясь в экран, но не видя ничего.
Утром я убедил себя, что мне показалось. Усталость, накопленный стресс, магнитные бури — что угодно. Я же инженер, я не верю в голоса из окна.
Следующей ночью он позвал снова.
— Илья... Выйди к нам... Мы ждем...
Голос звучал уже не снаружи. Он звучал внутри окна. Из самого стекла. Из морозных узоров, которые за ночь покрыли всю поверхность плотным, пушистым слоем льда. Я смотрел на этот узор и видел, что он неравномерен. В центре стекла, на уровне лица, был участок, где иней таял. Как будто кто-то долго, очень долго дышал на это место, пытаясь проникнуть внутрь.
Я не спал до утра. Просто сидел в кресле, смотрел на окно и ждал. Больше никто не звал.
Утром я купил термометр для уличного крепления. Приклеил его на двусторонний скотч к внешней стороне рамы. Температура держалась на отметке минус тридцать два. Я позвонил матери, поговорил о погоде, о здоровье, о том, что пора бы уже жениться. Обычный разговор. Ничего не сказал про голоса. Кому я скажу? Кто мне поверит?
А голоса стали громче.
16января
Сегодня он позвал трижды. В 23:14, в 23:52 и в 00:31. Я специально записывал время. Не знаю зачем. Может, пытался найти закономерность.
Первый раз — просто имя. «Илья». Растянутое, как жвачка, «и-и-и-ль-я-а-а». Второй раз — просьба. «Выйди». Третий — уже требование. «Ты слышишь нас. Ты должен выйти».
Нас. Не «меня». Нас.
Я подошел к окну. Раздвинул шторы. Стекло было покрыто льдом почти полностью, только в углу оставался маленький пятачок прозрачности. Я прильнул к нему, вглядываясь в темноту двора.
Там кто-то стоял.
Фигура под фонарем. Нечеткая, размытая снежной пеленой. Человек? Силуэт был непропорциональный — слишком высокий, слишком тонкий. Он стоял неподвижно, лицом к моему окну. Я не видел лица — только черный провал там, где оно должно быть.
Я отпрянул. Задернул шторы. Отбежал в угол комнаты и сидел там, обхватив колени руками, как в детстве, когда боялся монстров под кроватью. Кот смотрел на меня с дивана с выражением глубокого презрения.
Через минуту я заставил себя снова подойти. Раздвинул шторы.
Фонарь горел пустым светом. Под ним никого не было.
Но на стекле, там, где я только что смотрел в уголок прозрачности, остался отпечаток. Не мой. Чужой. Пять длинных, неестественно тонких пальцев, чуть растопыренных. С внутренней стороны.
Я не открывал окно. Я вообще его никогда не открываю зимой. Я проверял задвижки — они намертво приржавели, их даже ломиком не сковырнешь.
Отпечаток был с внутренней стороны стекла.
Я не спал эту ночь. Просто сидел, смотрел на шторы и слушал вой ветра. Кот ушел спать на кухню и не возвращался до утра. Умный кот.
17января
Сегодня я попытался применить научный метод. Я же инженер. Если есть феномен, его можно измерить, классифицировать, найти причинно-следственные связи.
Я достал диктофон — старый, еще с универа, на него записывал лекции. Поставил на подоконник, включил запись. Пусть фиксирует все звуки. Потом прослушаю, проанализирую спектрограмму, пойму частоту колебаний, докажу, что это просто резонанс стекла при определенной силе ветра.
Я даже обрадовался этому плану. Наконец-то я делаю что-то полезное.
Ночью голос пришел в 23:47.
— Илья... мы все еще здесь... мы всегда здесь...
Я не подходил к окну. Сидел в кресле, сжимая подлокотники, и слушал. Голос был громче, чем вчера. Намного громче. Он заполнял комнату, вытесняя воздух, оставляя только холод и звон в ушах.
— Ты боишься нас, — сказал голос. — Не бойся. Здесь нет боли. Здесь только покой. Выйди к нам.
Кот, который все-таки вернулся в комнату, поджал уши и зашипел в сторону окна. Я впервые видел, чтобы он шипел на пустоту.
В 00:00 голос замолк. Ровно в полночь. Как отрезало.
Я забрал диктофон, подключил к ноутбуку. Открыл программу звукового редактора. Загрузил запись.
Четыре часа тишины. Ни ветра, ни скрипа снега, ни шагов в подъезде. Только ровный, плоский шум — фон электричества в сети.
И голос.
Он не отображался на спектрограмме. Вообще. Я увеличивал масштаб, менял настройки чувствительности, применял фильтры — ноль. Пустота. Как будто звук существовал вне физических параметров. Я слышал его, диктофон записал тишину.
Я закрыл ноутбук. Пошел на кухню, налил себе водки из заначки, которую хранил для гостей, которые никогда не приходят. Выпил залпом, не закусывая. Водка обожгла горло, но холод внутри не прогнала.
Он остался. Этот холод. Он поселился где-то в груди, под ребрами, и тихо пульсировал в такт голосу, который молчал до следующей ночи.
18января
Сегодня я не выходил из дома. Вообще. Сидел в темноте, с выключенным светом, и смотрел на окно. Шторы открыты. Пусть видит, что я не прячусь.
Голос пришел раньше обычного. В 22:15.
— Ты не спишь, Илья. Ты ждешь нас.
— Чего вы хотите? — спросил я вслух.
Тишина. Кот на диване поднял голову, уставился на меня желтыми глазищами. Я разговариваю с пустотой. Отличный знак.
— Мы хотим, чтобы ты вышел. Мы хотим показать тебе красоту холода. Ты никогда не видел настоящего холода. Тот, что за окном — только отражение. Настоящий холод — внутри. Внутри тебя. Ты всегда его носил. Мы просто поможем ему выйти наружу.
Я молчал. Что я мог сказать? Я не психолог, не экзорцист, не герой хоррор-фильмов. Я инженер, который проектирует трубы отопления. Я должен бороться с холодом, а не внимать его проповедям.
— Ты не борись, — сказал голос, читая мои мысли. — Прими. Расслабься. Холод — это правда. Тепло — только иллюзия. Вы, люди, так боитесь замерзнуть, но лед — это вечность. Тлен — это жизнь. Выбери вечность, Илья.
Я встал. Подошел к окну. Медленно, стараясь не дрожать, поднес палец к стеклу и провел по морозному узору.
Лед был горячим.
Нет, не горячим — обжигающим. Он не холодил, он жег. Я отдёрнул руку, посмотрел на подушечку пальца — красное пятно, как от ожога. Не волдырь, нет, просто покраснение. Но боль была именно от ожога, а не от обморожения.
Я лизнул палец. Соленый привкус крови, хотя крови не было.
— Мы ждем, Илья.
Я задернул шторы так резко, что карниз жалобно скрипнул. Лег на диван, укрылся одеялом с головой. Как в детстве. Как будто одеяло защитит от того, что живет в стекле.
Кот вспрыгнул мне на грудь, потоптался, улегся. Его вес был привычным, теплым, настоящим. Я гладил его черную шерсть и пытался дышать ровно.
— Что мне делать, Шрёдингер? — спросил я шепотом.
Кот зевнул, показав розовый язык и острые клыки. Ответа не дал.
19января
Я решил, что схожу с ума. Это единственное рациональное объяснение. Стресс, недосып, аномальные холода — идеальный коктейль для психоза. У меня начались слуховые галлюцинации, тактильные, возможно, уже и зрительные. Та фигура под фонарем — плод моего больного воображения.
Мне нужно к врачу. Но в мороз идти в поликлинику, сидеть в очереди с кашляющими бабушками, объяснять участковому терапевту, что окно зовет меня выйти на улицу — нет, спасибо. Я сам справлюсь.
Я загуглил симптомы. «Слышу голоса в голове», «кажется, что меня зовут из окна», «галлюцинации при сильном стрессе». Интернет, как всегда, выдал спектр от «выпей валерьянки» до «у тебя шизофрения, срочно в стационар».
Я выбрал валерьянку. Купил в аптеке, выпил тройную дозу, лег спать в восемь вечера.
Проснулся в 23:11 от холода.
Окно было открыто.
Я не шучу. Створка, которую не открывали годами, которую я даже не пытался сдвинуть с места, была распахнута настежь. В комнату врывался морозный воздух, шторы бешено полоскались на ветру, снег заносил подоконник.
Я вскочил, бросился к окну, вцепился в ручку, рванул на себя. Ручка была ледяной, холод обжигал пальцы, но я тянул, пока створка не захлопнулась. Задвинул шпингалет. Проверил — закрыто.
Повернулся.
На подоконнике, на белом снегу, который уже намело в комнату, были следы. Не мои. Я босой, я стоял у окна, но следы на подоконнике были другие — длинные, узкие, с отчетливыми отпечатками пальцев, слишком далеко расставленных. И они вели не внутрь комнаты, а наружу. Кто-то влез в мое окно, постоял на подоконнике и вышел обратно в мороз. С пятого этажа.
Или вошел.
Я закрыл окно. Задвинул шторы. Включил обогреватель на полную мощность. Сел на пол, спиной к батарее, и сидел так, пока не начало светать.
Кота в комнате не было. Я нашел его на кухне, под столом, вжавшегося в угол, с выпученными глазами. Шерсть на спине стояла дыбом. Он смотрел в сторону коридора, ведущего в комнату, и тихо, прерывисто шипел.
Я закрыл дверь в комнату. На ключ. Впервые за семь лет жизни здесь.
20января
Я не заходил в комнату сутки. Спал на кухне, сидя на стуле, положив голову на сложенные руки. Кот не отходил от меня ни на шаг.
Голос я слышал даже здесь. Сквозь закрытую дверь, сквозь вой ветра за окном. Он звал тихо, настойчиво, как мать, зовущая заигравшегося ребенка домой.
— Илья... Илья... Илья...
Я заткнул уши ватой. Голос стал тише, но не исчез. Он проникал сквозь вату, сквозь кости черепа, сквозь барабанные перепонки. Он звучал внутри головы.
Я не спал. Я боялся закрыть глаза.
21января
Сегодня я решил, что не сдамся. Я инженер, черт возьми. Если холод пытается проникнуть в мой дом, я усилю теплоизоляцию. Если голос зовет меня наружу — я сделаю все, чтобы остаться внутри.
Я достал инструменты. Замазал все щели в окне специальным герметиком, который купил еще в прошлом году и забыл применить. Сверху заклеил стекло армированным скотчем крест-накрест. Дурацкое зрелище — окно, перемотанное серебристой лентой, как сломанная конечность. Но мне стало спокойнее.
Я повесил на стекло зеркальную пленку. Теперь снаружи не видно, что внутри. Только мое отражение. Пусть смотрит на себя, а не на меня.
К вечеру комната превратилась в бункер. Шторы задернуты, сверху — дополнительное одеяло, приколоченное мебельными гвоздями прямо к стене. Я перекрыл окно шкафом. Придвинул тяжелый дубовый комод, который достался от бабушки, и забаррикадировал им подоконник.
Я сел на пол, спиной к стене, и смотрел на свою крепость. Кот сидел у меня на коленях, грел живот.
— Ну что, суки, — сказал я в пустоту. — Попробуйте теперь позвать меня.
И они позвали.
Не из окна. Из вентиляции.
— Илья-а-а... — голос лился из решетки под потолком, тонкий, свистящий, как воздух, выходящий из проколотой шины. — Ты закрыл окно. Ты думаешь, окно — это единственный путь? Окно — это вежливость. Мы стучались. Ты не открыл. Мы войдем иначе.
Я смотрел на вентиляционную решетку. Черные щели между пластиковыми ламелями. Там, в темноте вентиляционной шахты, кто-то был. Я чувствовал взгляд — холодный, немигающий, голодный.
Кот спрыгнул с колен, задрал голову к потолку и заорал. Не замяукал — заорал низким, гортанным криком, какого я от него никогда не слышал. Он предупреждал. Он защищал.
Я схватил рулон скотча и заклеил вентиляционную решетку крест-накрест. Потом еще раз. И еще. Пока пластик не скрылся под слоем серебристой ленты.
Голос затих.
Я сидел на полу, тяжело дыша, и смотрел на заклеенную решетку. Кот сидел рядом, не сводя с нее глаз.
— Мы выиграли раунд, — сказал я коту. Кот не ответил.
22января
Ночью я проснулся от холода. Он был не физический — температура в комнате держалась на комфортных двадцати двух градусах, обогреватель работал без перебоев. Холод был внутренний. Он шел из груди, из позвоночника, из пальцев ног.
Я сел на кровати. В комнате было темно — единственный ночник, который я оставлял включенным, погас. Лампочка перегорела? Или выкрутили?
Я не успел подумать.
Из угла комнаты, там, где стояло заклеенное окно, забаррикадированное шкафом и комодом, донесся звук. Тихий, царапающий. Ноготь по стеклу.
Я смотрел в темноту и ничего не видел. Но я знал, что оно там. Оно пришло. Несмотря на скотч, на пленку, на шкаф, на комод. Оно просочилось сквозь щели, которых не было, прошло сквозь стекло, которое я защищал, и теперь стояло в углу моей комнаты и смотрело на меня.
— Ты зря сопротивляешься, Илья, — сказал голос. Теперь он звучал не из окна, не из вентиляции. Он звучал изнутри моей головы. — Холод — это не враг. Холод — это освобождение. Ты так устал. Ты так долго держишься. Отпусти.
Я молчал. Я не мог говорить — челюсти свело судорогой.
— Ты никому не нужен, — продолжал голос. — Твоя мать звонит раз в неделю из чувства долга. Твои коллеги не знают, как тебя зовут. Твоя девушка ушла три года назад, и ты до сих пор хранишь ее зубную щетку в стаканчике в ванной. Ты один. Ты всегда был один. Мы — единственные, кто пришел к тебе. Мы — единственные, кто останется.
Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль отрезвляла.
— Ты врешь, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, слабо, но это был мой голос. — У меня есть кот.
В углу что-то дрогнуло. Похоже на смех, похоже на кашель, похоже на скрип примерзающего к стеклу льда.
— Кот, — повторил голос. — Твой кот уже замерзает. Посмотри на него.
Я повернул голову. Шрёдингер лежал на своей лежанке у батареи. Он не спал. Он смотрел на угол широко раскрытыми глазами, и его тело мелко дрожало. Шерсть стояла дыбом. Из пасти вырывался белый пар. В комнате, где работал обогреватель, где батареи жгли руку, если прикоснуться.
— Отпусти, Илья. Выйди к нам. Всего один шаг. Окно открыто. Мы ждем.
Я не смотрел на окно. Я не хотел знать, открыто оно или нет.
— Нет, — сказал я. — Я не выйду.
В углу снова дрогнуло. Похоже на вздох разочарования.
— Ты пожалеешь, — сказал голос. — Ты будешь умолять нас вернуться. Холод терпелив. Холод подождет.
Тишина. Кот перестал дрожать, выдохнул, закрыл глаза. Обогреватель щелкнул, поддерживая заданную температуру. Ночник моргнул и загорелся снова.
Я сидел на кровати до рассвета, глядя в угол. Там никого не было.
23января
Сегодня утром я наконец решился позвонить матери. Не потому что поверил голосу — он сказал, что она звонит из чувства долга, а я хотел убедиться, что это ложь. Мне нужно было услышать живой голос. Настоящий.
— Мам, привет, — сказал я в трубку. — Как ты?
— Илюшенька, здравствуй! — голос матери был теплым, встревоженным. — А я как раз собиралась тебе звонить. Ты как там? Морозы такие стоят, ты одеваешься тепло? Кушать готовишь или опять дошираками питаешься?
Я слушал и чувствовал, как ком в горле становится больше. Это не был голос из чувства долга. Это был голос человека, который волнуется.
— Мам, — перебил я. — Ты меня любишь?
Пауза. Я представил, как она замерла у телефона, как нахмурилась, пытаясь понять, с чего вдруг такой вопрос.
— Илья, что случилось? — спросила она тихо. — Ты плачешь?
Я не заметил, что по щекам текут слезы. Размазал их рукавом, шмыгнул носом.
— Нет, все нормально. Просто... просто холодно очень. И одиноко.
— Приезжай, — сказала она сразу. — Бери отпуск, приезжай. Я пирожков напеку. Помнишь, ты любил с капустой?
Я любил. Я все помнил.
— Приеду, мам. Скоро приеду.
Я положил трубку и долго сидел, глядя в стену. Кот терся о ноги, требовал завтрак. Я машинально насыпал корм, налил воду.
Я не поеду к матери. Я не могу оставить эту квартиру. Не потому что боюсь — потому что оно не отпустит. Если я уеду, оно поедет за мной. Оно будет ждать меня в окне поезда, в вентиляции маминой хрущевки, в морозных узорах на стекле ее кухни. Я не имею права приносить это туда, где пахнет пирожками с капустой.
Я останусь здесь.
24января
Сегодня я нашел в интернете заметку. Случайно, листая ленту в полудреме. Статья называлась «Холод древнее звезд» . Я кликнул, прочитал описание: «Ветер приносит голоса из карстовых провалов в тундре. Они проникают сквозь окна, сводя с ума жителей маленького городка. Они зовут в ледяную бездну. Они манят туда, где вечный покой».
У меня перехватило дыхание. Я не один. Кто-то еще слышал эти голоса. Кто-то еще знает.
Я искал полный текст, но нашел только анонс на сайте аудиокниг . Автор — Раушан Бакиров, книга вышла в конце 2024 года. Художественное произведение. Вымысел.
Но откуда автор знает, что они говорят? Откуда он знает про «вечный покой», про «ледяную бездну»? Это совпадение. Должно быть совпадением.
Я закрыл браузер. Выключил ноутбук. Сидел в тишине, слушал, как ветер бьется в окно, заклеенное скотчем, забаррикадированное шкафом.
Голос молчал. Но я чувствовал его присутствие. Оно ждало.
25января
Сегодня я впервые увидел его лицо.
Я не хотел. Я не смотрел в окно специально — я просто проходил мимо, краем глаза заметил движение в стекле. Пленка отражала комнату, мой силуэт, кресло, лампу. И еще один силуэт. Стоящий прямо у меня за спиной.
Я замер. Силуэт не двигался. Он был выше меня, тоньше, с непропорционально длинными руками, свисающими почти до колен. Лица не было — просто гладкая, белая поверхность, как у манекена.
Я медленно повернулся. В комнате никого не было.
Я снова посмотрел в отражение. Оно было там. Стояло, чуть склонив голову набок, как собака, прислушивающаяся к неслышному звуку.
— Кто ты? — спросил я шепотом.
Отражение не ответило. Но его голова повернулась — плавно, без усилий, на полные девяносто градусов. Оно смотрело на меня. Сквозь стекло, сквозь пленку, сквозь реальность.
— Ты знаешь, кто я, — сказал голос. Теперь он звучал не внутри головы, не из окна. Он звучал из моего собственного рта. Моими голосовыми связками, моим языком, моими губами. Я говорил сам с собой. Или оно говорило мной.
— Я — холод, который ты носишь внутри. Я — одиночество, которое ты кормил годами. Я — твое отражение в окне в самую темную ночь. Я — ты, каким ты станешь, если перестанешь бояться.
Я закрыл глаза. Зажал уши ладонями. Сжался в комок на полу, бормоча «нет-нет-нет-нет».
Когда я открыл глаза, отражение исчезло. В комнате было пусто. Кот сидел на подоконнике, свернувшись клубком, и спал.
Я не знаю, что реально, а что нет. Я не знаю, схожу ли я с ума или это происходит на самом деле. Я знаю только, что оно здесь. И оно не уйдет, пока я не выйду к нему. Или пока не перестану бояться настолько, что ему станет нечем питаться.
26января
Я решил изменить тактику. Раньше я оборонялся — заклеивал окна, закрывал вентиляцию, прятался под одеялом. Это не работало. Оно проходило сквозь любые барьеры, потому что, как выяснилось, барьеры были не снаружи, а внутри.
Я перестал заклеивать окна. Снял скотч, отодвинул шкаф, убрал пленку. Оставил только голое стекло, покрытое толстым слоем инея. Пусть смотрит. Пусть зовет. Я не буду прятаться.
Вечером я сел в кресло напротив окна, налил себе чай, включил старый фильм и смотрел на экран, а не на стекло. Голос пришел в 23:11.
— Ты перестал бояться, Илья?
— Нет, — ответил я честно. — Я все еще боюсь. Но я устал бояться больше.
— Хорошо, — сказал голос. — Страх — это тоже тепло. Мы питаемся страхом. Но мы предпочитаем добровольный выбор.
— Я не выберу вас.
— Ты уже выбрал. Ты остался. Ты слушаешь нас. Ты разговариваешь с нами. Ты признал наше существование. Это первый шаг.
Я молчал.
— Второй шаг — любопытство. Ты хочешь узнать, кто мы. Ты хочешь увидеть, что там, за окном. Ты хочешь понять, почему мы выбрали именно тебя.
Я хотел. Отрицать было бессмысленно.
— Третий шаг — согласие. Ты выйдешь к нам. Не сегодня, не завтра. Но ты выйдешь. Потому что здесь тебя ничто не держит. Потому что здесь ты чужой. А там — твой дом.
— Это не мой дом, — сказал я. — Мой дом там, где тепло.
Голос засмеялся. Сухой, трескучий смех, как ломающийся под ногами лед.
— Ты путаешь тепло с привычкой. Ты привык к боли. Ты называешь ее жизнью. Мы называем ее агонией. Мы предлагаем тебе покой. Выбор за тобой.
Я допил чай. Поставил кружку на стол. Встал.
— Спокойной ночи, — сказал я окну.
Голос не ответил.
27января
Сегодня утром кот не проснулся.
Я нашел его в лежанке у батареи. Он лежал на боку, лапки поджаты, хвост колечком. Глаза закрыты. Шерсть все еще мягкая, теплая. Я потрогал его нос — сухой, холодный. Я приложил руку к груди — тишина.
Я сидел рядом с ним час. Может, два. Я гладил его черную шерсть, говорил что-то глупое, ласковое. Он не шевелился. Он ушел.
Коту было девять лет. Я взял его котенком у знакомой, когда он помещался в ладонь. Он пережил со мной три переезда, двух девушек, пять лет депрессии. Он никогда не осуждал, только смотрел своими желтыми глазищами и молчал. Умный был кот.
Я завернул его в старое полотенце, положил в картонную коробку. Вышел на улицу впервые за две недели.
Мороз ударил в лицо, обжег легкие. Я зажмурился, сделал шаг, другой. Во дворе никого не было. Фонарь горел тусклым желтым светом, под ним — сугроб, в котором я видел силуэт несколько дней назад.
Я прошел в конец двора, к старому тополю. Долбить мерзлую землю ломом было тяжело, руки замерзали даже в варежках. Я копал и плакал. Слезы замерзали на щеках, превращались в ледяные дорожки. Я выкопал яму, положил коробку, засыпал землей. Снегом припорошил сверху.
— Прости, Шрёдик, — сказал я. — Я не смог тебя защитить.
Я не знаю, убил ли его холод. Или голоса. Или просто пришло время. Кошки не живут вечно.
Я вернулся в квартиру. В комнате было пусто, тихо. Я подошел к окну, посмотрел на стекло, покрытое инеем. Сквозь узоры пробивался тусклый дневной свет.
— Ты доволен? — спросил я.
Тишина.
— Ты забрал единственное, что у меня было. Ты думаешь, теперь я выйду к тебе? Ты думаешь, мне есть ради чего оставаться?
Голос не отвечал. Я ждал минуту, другую. Ничего.
Я отошел от окна, лег на диван, свернулся калачиком. В комнате было холодно. Обогреватель работал на полную, но холод пробирался сквозь стены, сквозь одеяло, сквозь кожу.
Я закрыл глаза.
28января
Я не вставал с дивана сутки. Не ел, не пил, не открывал глаза. Лежал и слушал тишину.
Она звала меня. Не голосом — молчанием. Каждая минута тишины была приглашением. «Встань, подойди к окну, открой створку, шагни наружу. Всего один шаг».
Я думал о Шрёдингере. О его теплом животе, о мурлыканье, которым он встречал меня с работы. О том, как он спал на моей груди, раскинув лапы в стороны, полностью доверяя. О том, что больше никогда не услышу этот звук.
Я думал о матери. О пирожках с капустой. О том, что она не переживет, если я не приеду. Если я вообще... не приеду.
Я думал о себе. О том, что мне тридцать два года, а я ни разу не был на море. Ни разу не прыгал с парашютом. Ни разу не говорил никому «я тебя люблю» и не слышал в ответ.
Я думал о холоде внутри. О том, как долго я его носил. Как он рос, заполнял пустоты, вытеснял тепло. Может быть, голос прав. Может быть, я всегда принадлежал холоду. Просто не знал об этом.
Вечером я встал. Подошел к окну. Стекло было черным, небо за ним — черным, двор — черным. Ни звезд, ни фонарей, ни огней в соседнем доме. Только тьма и снег.
Я положил ладонь на стекло. Оно было ледяным. Я держал руку, пока кожа не прилипла, пока боль не стала невыносимой. Потом отдернул. На стекле остался отпечаток — пять пальцев, растопыренных, как звезда.
— Я не выйду к тебе сегодня, — сказал я. — Но я обещаю: я подумаю.
Голос молчал.
Я лег спать. Впервые за много ночей я спал без снов.
29января
Сегодня я позвонил матери.
— Мам, я приеду на выходные, — сказал я. — В пятницу вечером.
— Илюша! — обрадовалась она. — Я пирожков напеку! Ты только скажи, с чем любишь, я все перезабыла...
— С капустой, мам. Ты помнишь, я люблю с капустой.
— С капустой так с капустой. И вареников налеплю. Ты приезжай, я тебя откормлю, ты вон какой худющий, наверное...
Я слушал ее голос и улыбался. Впервые за три недели.
— Мам, — перебил я. — Я тебя люблю.
Пауза. Потом она сказала тихо:
— И я тебя, сынок. Очень.
Я положил трубку. Посмотрел на окно. За стеклом мела поземка, но небо было ясным, синим, почти весенним. Мороз спадал. Синоптики обещали к выходным минус пятнадцать.
Я подошел к окну, провел пальцем по запотевшему стеклу. Написал: «Я вернусь».
Не знаю, кому я это писал. Холоду? Себе? Коту, который лежит под старым тополем?
Я отошел от окна, включил чайник, насыпал в кружку заварки. Кота нет, но жизнь продолжается. Я должен жить. Хотя бы ради того, чтобы однажды доказать голосу: он ошибся. Я не принадлежу холоду. Я принадлежу теплу. Даже если я сам его произвожу.
30января
Сегодня последний день января. Я собираю вещи. Не много — смена белья, ноутбук, зарядка. Мать сказала, что у нее есть старый отцовский свитер, который мне будет впору.
Я подхожу к окну. За стеклом — обычный зимний двор. Дети лепят снеговика, пенсионерка с тележкой идет в магазин, дворник разгребает сугробы. Никаких фигур под фонарем, никаких отпечатков пальцев, никаких голосов.
Может быть, их никогда и не было. Может быть, холод внутри меня просто искал выход и нашел его в этих галлюцинациях. Может быть, Шрёдингер умер от старости, а не от страха. Может быть, я здоров и просто устал.
Я не знаю. Я никогда не узнаю.
Я закрываю окно. Проверяю, закрыта ли створка. Задвигаю шпингалет.
— Я уезжаю, — говорю я в пустоту комнаты. — Но я вернусь. Это мой дом. Я не отдам его тебе.
Тишина.
Я беру сумку, выхожу в прихожую. Надеваю куртку, ботинки, шапку. Стою у двери, смотрю на комнату, в которой прожил семь лет. На пустую лежанку у батареи. На комод, который я отодвинул от окна. На стекло, покрытое ровным слоем инея.
— Прощай, — говорю я.
Поворачиваю ключ в замке. Выхожу в подъезд. Закрываю дверь.
В подъезде холодно, как всегда. Я спускаюсь по лестнице, считая ступеньки. Девятнадцать, двадцать, двадцать одна. Выхожу на улицу.
Мороз щиплет щеки. Я поднимаю воротник, натягиваю шапку на уши. Иду к остановке, оставляя следы на свежем снегу.
Сзади, за моей спиной, на пятом этаже, в окне, заклеенном синей изолентой и моими страхами, что-то шевельнулось. Я чувствую это затылком. Взгляд. Холодный, немигающий, голодный.
Я не оборачиваюсь.
Я сажусь в автобус, грею дыханием замерзшие пальцы. Автобус трогается, увозя меня прочь от этого дома, от этой зимы, от этого голоса.
В окне автобуса проплывает мой двор, мой подъезд, мое окно. Я смотрю на него. Окно черное, пустое. Никто не стоит за стеклом, никто не провожает меня взглядом.
Я отворачиваюсь.
Через час я буду у матери. Буду пить чай с пирожками, слушать ее рассказы о соседях, смотреть телевизор, дышать теплом. Я попробую забыть.
Но я знаю, что оно не забудет меня. Оно будет ждать. Холод терпелив. Холод подождет до следующей зимы, до следующего аномального мороза, до следующей ночи, когда я останусь один в комнате с окном, выходящим во двор.
И тогда оно снова позовет.
— Илья-а-а... Выйди к нам... Мы ждем...
31января,вечер
Я у мамы. Сижу на кухне, пью чай с лимоном, ем пирожки с капустой. Мама суетится, подкладывает еще, причитает, что я худой. Телевизор бормочет новости. За окном — обычный зимний вечер, минус семнадцать, безветренно.
Я смотрю на окно. Двойные рамы, старые, крашенные белой эмалью. Между рамами — вата, которую мама каждый год меняет. На стекле — легкая изморозь, красивый узор, похожий на папоротник.
Я подхожу, провожу пальцем по стеклу. Холодное, но не ледяное. Обычное.
— Мам, — говорю я. — А у тебя голоса из окна никогда не звали?
Она смотрит на меня, склонив голову.
— Голоса? Нет, Илюш. Только соседи сверху, когда скандалят. А что?
— Да так, — я отхожу от окна. — Приснилось.
Она не спрашивает больше. Она вообще редко задает вопросы, только смотрит внимательно, по-матерински, и гладит по голове, как маленького.
Я останусь здесь на несколько дней. Может быть, на неделю. Может быть, дольше.
А потом вернусь. Потому что это мой дом. Потому что я не могу бежать вечно. Потому что однажды мне придется ответить на вопрос, который я откладывал всю жизнь: кто я — человек, боящийся холода, или холод, принявший облик человека?
Я пока не знаю ответа.
Но я обещал себе подумать.
Дорогой читатель, это всё, что я успел записать. Я не знаю, что это было — болезнь, галлюцинации или что-то настоящее, живущее в морозных узорах на стекле. Я не знаю, безопасно ли теперь, когда мороз спал и весна уже дышит в форточку. Я не знаю, вернется ли голос следующей зимой.
Но если ты читаешь это в холодный зимний вечер, когда за окном воет вьюга, а в комнате тихо и тепло... проверь, закрыта ли дверь. Прислушайся к ветру. Посмотри на стекло, покрытое инеем. Нет ли там, в узорах, чего-то лишнего? Нет ли отпечатка пальца с внутренней стороны?
И если ночью, в полной тишине, ты услышишь, как кто-то зовет тебя по имени — тонко, жалобно, настойчиво — не ищи источник. Не подходи к окну. Не смотри в стекло.
Просто притворись, что спишь.
И молись, чтобы голос поверил.