Вечер начался с запаха жареного лука и подозрительной тишины. Мой муж, Андрей, сидел на кухне, уставившись в экран выключенного телефона. По его спине, обычно прямой и уверенной, пробегала какая-то странная, виноватая сутулость. Я сразу поняла: что-то случилось. Либо на работе опять сократили премию, либо…
— Ань, ты только не волнуйся, — начал он, не поднимая глаз.
Эта фраза в нашей семье всегда служила сигналом к тому, что волноваться нужно начинать немедленно, причем в промышленных масштабах.
— Тетя Люба звонила. С дядей колей. И… Вадиком. Они уже в поезде. Будут завтра в шесть утра на Казанском.
Мир внутри меня на мгновение замер, а потом медленно посыпался, как старая штукатурка. Тетя Люба из Залеска. Женщина-ураган, чей голос способен расколоть гранит, и её муж, дядя Коля, который за тридцать лет жизни выучил три фразы: «Нормально», «Налей» и «А чё я?». И их сын Вадик — тридцатилетний «молодой человек в поиске себя», чей поиск обычно ограничивался маршрутом от дивана до холодильника.
— Андрей, мы же договаривались, — я постаралась, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя внутри уже закипал праведный гнев. — В прошлом году, когда они «заскочили на выходные» и остались на три недели, ты обещал, что этого больше не повторится. У меня проект, у тебя командировка. У нас однушка, Андрей!
— Ань, ну как я мог отказать? — он, наконец, поднял на меня свои преданные глаза спаниеля. — Она плакала. Сказала, Вадику нужно на обследование в Москву, а у них денег на гостиницу нет. Родня же… Не чужие люди.
«Родня». Это магическое слово в устах Андрея превращалось в индульгенцию на любые неудобства. Он вырос в маленьком городке, где все двери были открыты, а личные границы считались признаком дурного тона. Я же, коренная москвичка в третьем поколении, выросшая в семье профессора и пианистки, привыкла к тому, что дом — это крепость, а не проходной двор.
— На сколько они едут? — спросила я, сжимая край столешницы.
— Сказали, на пару дней… — Андрей замялся. — Но ты же знаешь тетю Любу. Пока обследование, пока результаты…
— «Пару дней» на языке тети Любы — это до первых заморозков, — отрезала я. — И ты промолчал? Ты не сказал, что нам неудобно?
— Ну Ань… Она же старшая. Мамина сестра. Как я ей возражу? Она меня в детстве на коленках качала.
Я смотрела на своего взрослого, успешного мужа, который руководил отделом из двадцати человек, и видела в нем испуганного мальчика. Он физически не мог произнести слово «нет» людям, которые считали его своей собственностью по праву крови.
Шесть утра. Казанский вокзал встретил нас промозглым ветром и запахом дешевого кофе. Андрей нервно переминался с ноги на ногу, сжимая в руках коробочку конфет (зачем?!). Из вагона номер семь, как десант на вражескую территорию, высадилась тетя Люба. В огромном пуховике цвета «бешеный апельсин» и с тремя клетчатыми сумками, которые в народе называют «мечта оккупанта».
— Андрюшенька! Золотой мой! — её крик перекрыл шум уходящего поезда. Она вцепилась в моего мужа, едва не задушив его в объятиях. — Совсем исхудал в своей Москве! Одни жилы остались! Аня, деточка, здравствуй. Всё такая же… бледненькая. Витамины пить надо.
Дядя Коля молча кивнул и тут же поставил самую тяжелую сумку Андрею на ногу. Вадик, в наушниках и с видом незаслуженно обиженного гения, плелся сзади, неся лишь свой рюкзак.
— Ну, ведите в палаты белокаменные! — скомандовала тетя Люба. — Вадику прилечь надо, у него давление. Дорога — просто ужас, в вагоне пахло носками и копченой колбасой. Я всю ночь не спала, за сумки боялась.
В такси они заняли всё пространство. Тетя Люба сидела впереди и давала водителю советы, как лучше проехать, чтобы не попасть в пробки, которых в шесть утра еще и в помине не было. Андрей на заднем сиденье был буквально впрессован в дверь Вадиком, который всю дорогу громко играл в какую-то игру на телефоне.
Когда мы зашли в нашу уютную квартиру, где каждая деталь — от льняных штор до дизайнерских ламп — была подобрана с любовью, я почувствовала, как пространство сжимается.
— Ой, тесновато у вас, конечно, — заявила тетя Люба, по-хозяйски заглядывая в кастрюли на плите. — Но ничего, в тесноте, да не в обиде. Мы надувной матрас с собой привезли! В коридоре положим, если что. Или Вадик на диване ляжет, а вы уж как-нибудь потеснитесь.
Андрей молчал. Он просто стоял в прихожей с этими клетчатыми сумками и виновато улыбался. Он не мог сказать: «Люба, это наша спальня, и Вадик здесь не ляжет». Он не мог сказать: «Мы ждали вас только к обеду». Он не мог защитить наш мир.
— Значит так, — громко сказала я, и в комнате вдруг стало очень тихо. Даже Вадик перестал тыкать в экран. — Разувайтесь. Завтрак через десять минут. А потом мы обсудим ваши планы на «обследование».
Тетя Люба прищурилась, оценивая масштаб угрозы. Она почуяла, что в этом доме слабым звеном является племянник, а не его «городская» жена.
— А что тут обсуждать, Анечка? — сладко пропела она. — Родные же люди. Успеем еще наговориться. Ты нам лучше покажи, где полотенца лежат. Чистые. И желательно побольше.
Я посмотрела на Андрея. Он отвернулся, делая вид, что очень занят развязыванием узла на одной из сумок. Понятно. Переговоры провалены, не начавшись. Значит, роль «злой полицейской» сегодня достается мне.
К вечеру квартира превратилась в филиал вокзала. На кухонном столе вместо моей вазы с эвкалиптом красовалась вскрытая банка домашних огурцов, от которой нестерпимо пахло чесноком. В ванной висели мокрые полотенца «гостей», а дядя Коля устроился перед телевизором, включив его на полную громкость, чтобы перекричать шум города.
— Андрей, — шепнула я мужу в спальне, закрыв дверь на замок. — Они планируют остаться минимум на две недели. Я слышала, как Люба по телефону подруге хвасталась, что «в Москве теперь есть база».
— Аня, ну не начинай… Я поговорю с ней. Позже.
— Когда «позже»? Когда они пропишутся здесь? Ты видел, Вадик уже спрашивал пароль от вай-фая и узнавал, где ближайший компьютерный клуб?
— Я не могу просто выставить их за дверь! — взорвался Андрей, но тут же понизил голос до шепота. — Она сестра моей матери!
— А я твоя жена. И это мой дом. Если ты не можешь сказать им, что у нас другие планы, это сделаю я. И поверь, им это не понравится.
— Аня, пожалуйста, не устраивай сцену. Давай подождем пару дней, может, они сами поймут…
Я поняла: ждать бесполезно. Мужская солидарность и провинциальное воспитание сковали Андрея по рукам и ногам. Он был готов терпеть любые неудобства, лишь бы не показаться «зазнавшимся москвичом». Но я-то знала: в этой игре побеждает тот, кто первым обозначает границы.
Я вышла в гостиную. Тетя Люба как раз раскладывала на моем рабочем столе свои лекарства.
— Тетя Люба, — сказала я, и мой голос прозвучал как удар хлыста. — Нам нужно серьезно поговорить. О расписании вашего пребывания.
Она медленно повернулась, и в её глазах мелькнул недобрый огонек. Мелодрама закончилась. Начинался триллер.
Тетя Люба замерла с пузырьком корвалола в руке. Воздух в гостиной, казалось, загустел от запаха лекарств и невысказанного напряжения. Дядя Коля в соседнем кресле прибавил звук телевизора — там как раз шло ток-шоу, где все кричали одновременно, создавая идеальный белый шум для семейной баталии.
— О расписании? — переспросила тетя Люба, и её голос приобрел ту самую обманчивую мягкость, за которой скрывается стальная воля. — Анечка, деточка, какое в семье может быть расписание? Мы же не в казарме. Мы по-простому, по-родственному. Как бог даст, так и день пройдет.
— В этом доме бог дает по моему графику, — отрезала я, проходя в центр комнаты. — Тетя Люба, я понимаю, что вы приехали по важному делу. Но Андрей, видимо, постеснялся вам сказать, что у нас сейчас очень сложный период. У меня через три дня сдача проекта, я работаю из дома. Мне нужна тишина с девяти утра до шести вечера.
Тетя Люба картинно прижала руку к груди.
— Ой, да мы как мышки! Коля, ты слышал? Нам велено помалкивать. Вадик, сынок, выключи свой телефон, а то Анечке работать мешаешь!
Вадик, развалившийся на моем любимом вельветовом диване, даже не повел бровью. Он только сильнее прибавил звук в наушниках, из которых доносилось ритмичное «тунц-тунц-тунц».
— Дело не только в тишине, — продолжала я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Нам нужно понимать сроки. Вы сказали — обследование. На какой день назначена запись к врачу? В какую клинику? Я могу помочь записаться в частный центр, чтобы всё пройти за один день.
Я видела, как в дверях спальни показался Андрей. Он стоял там, зажатый косяком, как партизан в засаде. Его взгляд метался между мной и теткой. Он отчаянно сигнализировал мне глазами: «Сбавь обороты!», но я намеренно игнорировала этот мольбу.
Тетя Люба вдруг всхлипнула. Это было сделано настолько мастерски, что даже я на секунду засомневалась в своей правоте.
— За один день… — прошептала она, доставая из кармана пуховика (который она так и не сняла, словно готовая к немедленной депортации) скомканный платок. — Да разве в нашей медицине так бывает? Нам сначала надо к терапевту, потом направление выбить, потом анализы… Вадик у нас такой слабенький, у него с детства печень пошаливает. Нам врач сказал: в Москве надо основательно провериться. А ты нас, получается, уже на следующий день выпроваживаешь?
— Никто вас не выпроваживает, — мягко вмешался Андрей, наконец решившись выйти на свет. — Люб, Аня просто хочет помочь. Чтобы вы время не теряли.
— Помочь? — Люба перешла в контратаку. — А что же ты, Андрюшенька, молчишь? Тебе тоже родная тетка мешает? Забыл, как я тебе посылки с картошкой слала, когда ты в институте голодал? Забыл, как мать твоя, сестра моя покойная, просила за тобой присматривать? «Люба, — говорила она, — не оставь мальчика одного в этой холодной Москве…»
Это был удар ниже пояса. Козырь с «покойной матерью» в семье Андрея всегда означал немедленную капитуляцию. Муж побледнел и опустил голову.
— Люба, ну зачем ты так… Конечно, живите сколько нужно.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мы же договаривались! Мы обсуждали это на кухне всего десять минут назад! Но магия провинциальной вины оказалась сильнее здравого смысла и моей любви.
Следующие два дня превратились в планомерный захват территории. Тетя Люба вела себя так, будто она — верховный главнокомандующий, а наша квартира — оккупированный город, подлежащий «перевоспитанию».
К полудню второго дня на моей кухне не осталось ни одного свободного сантиметра. Мои контейнеры для боулов и органические семена чиа были задвинуты в самый дальний угол шкафа. На их месте красовались трехлитровые банки с соленьями, мешок лука, от которого по всей квартире распространялся неистребимый запах подвала, и огромная кастрюля с борщом, заправленным таким количеством сала, что ложка в нем стояла, как в цементе.
— Анечка, ты что же это, совсем мужика не кормишь? — причитала тетя Люба, помешивая варево. — Какие-то листья, порошки… Андрей у тебя бледный, как моль. Ему мясо надо, наваристое! Мужчина — он же добытчик, ему сила нужна. А ты его травой кормишь.
— Андрей любит мою еду, — процедила я сквозь зубы, пытаясь пробраться к кофемашине.
— Любит, потому что другого не пробовал! — хохотнула тетя. — Ты вот попробуй моего борща, сразу поймешь, за что мужчины воюют. Коля, иди ешь! Вадик, бросай свою коробочку, мать суп разливает!
Дядя Коля материализовался на кухне мгновенно. Он сел на мой дизайнерский стул, который стоил как половина его пенсии, и начал шумно хлебать борщ, капая жиром на светлую столешницу.
— Нормально, — выдал он свой высший комплимент. — Любка, хлеба отрежь.
Вадик приплелся позже всех, сел рядом и, не снимая наушников, начал ковыряться в тарелке.
— Мам, а чё, вай-фай лагает? У меня пинг высокий, играть невозможно.
— Это всё стены толстые, — уверенно заявила Люба. — Анечка, вы бы роутер поближе к дивану переставили, а то ребенку неудобно.
Я смотрела на этот сюрреализм и понимала, что теряю контроль. Моя крепость пала. В ванной постоянно было занято, потому что дядя Коля любил «посидеть с газеткой», в гостиной стоял невыносимый шум от телевизора, а в моей спальне, куда я пыталась сбежать, пахло жареным луком, который пропитал даже постельное белье.
Андрей же выбрал тактику страуса. Он задерживался на работе до восьми вечера, а когда приходил, тут же попадал в оборот к тете Любе, которая заваливала его новостями из Залеска: кто умер, кто женился, и почему дочь соседки Машки — «проститутка, не то что ты, Андрюшенька».
Взрыв произошел в четверг вечером. Я сидела в спальне, пытаясь закончить презентацию. На голове были шумоподавляющие наушники, но даже сквозь них я слышала, как в большой комнате дядя Коля спорит с телевизионным экспертом, а тетя Люба громко обсуждает по телефону чью-то грыжу.
Вдруг дверь распахнулась без стука. Вошел Вадик.
— Слышь, Ань, там это… — он почесал живот под растянутой майкой. — У тебя зарядка для айфона есть? Моя сгорела.
— Вадик, я занята. И в спальню входить без стука нельзя.
— Да ладно тебе, чё ты как неродная, — он прошел вглубь комнаты и бесцеремонно взял с моей тумбочки шнур. — Я возьму, ага?
— Положи на место, — голос мой стал пугающе тихим.
— Ой, да ладно, — он огрызнулся и направился к выходу.
В этот момент я поняла: если я сейчас промолчу, завтра он ляжет в мою кровать. Я встала, быстро подошла к нему и вырвала шнур из рук. Вадик от неожиданности едва не упал.
— Э! Ты чё, офонарела?
На шум в комнату вплыла тетя Люба, а за ней — привлеченный скандалом Андрей.
— Что тут происходит? Почему крики? — тетя Люба сложила руки на груди.
— Аня у меня зарядку отобрала! — заныл тридцатилетний «ребенок». — Толкаться начала!
— Аня? — Андрей посмотрел на меня с укором. — Ну это же просто зарядка. Зачем так резко?
Я посмотрела на него. В его глазах была эта бесконечная, удушающая просьба: «Терпи ради мира». И в этот момент что-то внутри меня окончательно оборвалось. Та ниточка, на которой держалось мое терпение, лопнула с сухим щелчком.
— Значит так, — сказала я, и в комнате воцарилась тишина. — Терпение кончилось. Андрей, ты не смог это сказать, значит, скажу я. Тетя Люба, завтра утром вы собираете вещи.
Люба застыла. Дядя Коля в дверях перестал жевать сушку.
— Как это… вещи? — пролепетала она. — А обследование? А Вадик?
— Для Вадика я уже нашла хостел. В десяти минутах от клиники. Завтра же я оплачу вам три дня проживания там. Этого времени вполне достаточно, чтобы сдать все анализы. Андрей отвезет вас туда к девяти утра.
— Анечка, ты что, серьезно? — Андрей сделал шаг ко мне, пытаясь взять за руку. — Это же неудобно… Мы не можем так поступить с родными!
— Мы — не можем, — я стряхнула его руку. — А я — могу. Потому что это мой дом, это мой покой и это мои границы. Если тебе важнее быть «хорошим мальчиком» для тети, чем мужем для своей жены — ты можешь отправиться в хостел вместе с ними. Место я забронирую.
Тетя Люба вдруг преобразилась. Маска добродушной родственницы слетела, обнажив хищный оскал провинциальной манипуляторши.
— Ах вот ты как! — закричала она. — Выживаешь нас на мороз? На помойку родную кровь выбрасываешь? Андрей! Ты посмотри, кого ты в дом привел! Ведьма она, холодная столичная змея! Она же тебя погубит, посмотришь! Коля, Вадик, собираемся! Не будем мешать «госпоже» в её палатах!
— Люба, подожди! — метался Андрей. — Аня, ну извинись, она же погорячилась…
— Я не погорячилась, — сказала я, возвращаясь к рабочему столу. — Я предельно серьезна. Завтра в девять утра в этой квартире не должно быть никого, кроме нас. Либо только меня. Решай, Андрей.
Я надела наушники и включила музыку на полную громкость. Я не слышала, как Люба кричала про проклятья до седьмого колена, как дядя Коля ворчал, что «в Москве даже водка кислая», как Андрей пытался их успокоить. Я видела только отражение своего лица в темном экране ноутбука. Оно было спокойным.
Но я знала: самая тяжелая часть этой драмы впереди. Потому что выгнать гостей — это полдела. Самое трудное — понять, смогу ли я когда-нибудь снова уважать мужчину, который позволил им так с нами поступить.
Ночь прошла в липком, тревожном полусне. Я слышала, как за стеной гремели кастрюли — тетя Люба с демонстративным грохотом упаковывала свои припасы, сопровождая каждое движение тяжелым вздохом, предназначенным для ушей Андрея. Слышала приглушенный шепот мужа на кухне, его оправдывающийся тон, и резкие, обрывистые фразы дяди Коли.
Я не выходила. Я лежала на своей стороне кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как между мной и мужем разрастается холодная, безмолвная пустыня. Когда Андрей наконец пришел в спальню, было уже около трех часов ночи. Он лег на самый край, боясь даже случайно задеть меня рукой. От него пахло тем самым борщом и разочарованием.
— Ты ведь понимаешь, что это конец? — тихо спросил он в темноту. — Она никогда этого не забудет. Мама в гробу перевернется.
— Твоя мама любила тебя, Андрей, — ответила я, не поворачивая головы. — И она бы первая не захотела, чтобы из твоего дома сделали вокзальную чебуречную, а из твоей жены — обслуживающий персонал. Тетя Люба не любит тебя. Она любит ресурс, который ты представляешь.
Он ничего не ответил, но я слышала его тяжелое, прерывистое дыхание. В ту ночь я поняла: мы сражаемся не за жилплощадь. Мы сражаемся за право быть взрослыми.
Будильник прозвенел в семь. Я встала, надела шелковый халат — свою «броню» — и вышла на кухню. Атмосфера напоминала утро после стихийного бедствия. Клетчатые сумки снова стояли в прихожей, раздутые, как рыбы-фугу. Вадик сидел на рюкзаке, уткнувшись в телефон, с таким видом, будто его ведут на эшафот, а не в оплаченный хостел.
Тетя Люба стояла у окна, поджав губы. На ней снова был апельсиновый пуховик. Увидев меня, она демонстративно перекрестилась.
— Ну что, хозяйка, — выплюнула она это слово, как косточку от дички. — Добилась своего? Выгоняешь сирот на улицу?
— Тетя Люба, такси приедет через десять минут, — спокойно сказала я, ставя чайник. — Адрес хостела у Андрея в телефоне. Там хороший номер, отдельный, с душем и завтраками. Я всё оплатила.
— Сдачу свою забери! — она швырнула на стол мятую пятитысячную купюру, которую ей, видимо, втихую сунул Андрей. — Нам твои подачки не нужны. Мы люди бедные, но гордые. Коля, бери сумки!
Дядя Коля, который за всё утро не произнес ни слова, крякнул и потащил баулы к выходу. Андрей суетился вокруг них, пытаясь помочь, подхватить, уговорить, но тетя Люба с силой оттолкнула его руку.
— Не трогай, племянничек. Теперь у тебя другая хозяйка. Гляди только, как бы она тебя самого завтра за дверь не выставила, когда ты ей «не по графику» станешь.
Она не уходила — она отступала с боем, стараясь оставить после себя как можно больше выжженной земли. Когда дверь за ними наконец захлопнулась, в квартире воцарилась такая звенящая тишина, что у меня заложило уши.
Андрей ушел провожать их до машины. Его не было долго — минут сорок. Я за это время успела открыть все окна настежь. Февральский морозный воздух ворвался в комнаты, выдувая запах жареного лука, корвалола и чужой, душной жизни. Я срывала постельное белье с гостевого дивана, бросала его в стиральную машину, протирала поверхности антисептиком. Я вычищала не просто грязь — я вычищала липкое чувство вины, которое они принесли с собой.
Когда Андрей вернулся, он выглядел постаревшим на десять лет. Он сел на стул, не раздеваясь, и закрыл лицо руками.
— Они не поехали в хостел, — глухо сказал он.
— То есть как?
— Люба закатила истерику у подъезда. Сказала, что ноги её не будет в «ночлежке для нищих». Они поехали на вокзал. Сказали, будут ждать вечернего поезда на перроне, лишь бы не оставаться в этом «проклятом городе».
Я замерла с тряпкой в руках. Внутри шевельнулось что-то похожее на жалость, но я тут же подавила её. Это была классическая, финальная манипуляция — заставить нас (и прежде всего его) мучиться от мысли о стариках, мерзнущих на вокзале.
— Это их выбор, Андрей. У них есть оплаченный номер. У них есть деньги на билет. Если они выбирают страдать на вокзале, чтобы ты чувствовал себя виноватым — это их сценарий. Не наш.
— Ты не понимаешь… — он поднял на меня глаза, полные боли. — Весь наш род теперь будет об этом говорить. Я теперь для них предатель. Изгой.
— А кто я для тебя, Андрей? — я подошла к нему и заставила посмотреть на меня. — Я — человек, с которым ты делишь жизнь, постель и планы на будущее. Или я просто досадное препятствие на пути твоего желания быть «хорошим» для людей из Залеска? Ты вчера промолчал, когда она оскорбляла меня на моей же кухне. Ты промолчал, когда Вадик хамил. Ты готов был принести мой покой в жертву их беспардонности.
Андрей молчал. Я видела, как в его голове происходит мучительный процесс — столкновение двух миров. Мира старого, где «родня всегда права», и мира нового, где уважение к партнеру — это фундамент.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — прошептал он. — Я думал, мы справимся.
— Мы бы не справились. Мы бы медленно возненавидели друг друга. Ты бы злился на меня за «холодность», я на тебя — за слабость.
Я села напротив него.
— Послушай. Я люблю тебя. Но я не буду жить в коммунальной квартире, созданной из моих нервных клеток. Тебе придется выбрать: либо мы строим нашу семью со своими правилами, либо ты остаешься вечным должником тети Любы. Но тогда — без меня.
Прошло три дня. Телефон Андрея разрывался от звонков и гневных сообщений из провинции. Сестры, братья, троюродные кумовья — все считали своим долгом высказать ему, какой он «подкаблучник». Тетя Люба превзошла себя, разослав всем родственникам фото «той самой каморки», где её якобы держали впроголодь.
Андрей сначала дергался, пытался отвечать, оправдываться. А потом, на четвертый вечер, я увидела, как он долго смотрел на экран, где высвечивалось очередное обвинение от дяди Коли, и… просто нажал кнопку «заблокировать». А потом еще одну. И еще.
Он подошел ко мне на балкон, где я пила кофе, глядя на огни вечерней Москвы.
— Завтра приедет клининг, — сказал он, обнимая меня за плечи. — Я заказал полную химчистку дивана и ковров. Чтобы ни одного воспоминания не осталось.
Я почувствовала, как его руки сжимают мои плечи — на этот раз твердо, без той виноватой дрожи.
— И еще, — добавил он. — Я позвонил в Залеск. Сказал, что мы уезжаем в отпуск и просим нас не беспокоить ближайшие полгода. Нам нужно… проветрить голову.
Я улыбнулась, прислонившись к его груди. Мы выиграли эту битву. Не у родственников — у собственного страха быть «неправильными».
На кухонном столе больше не пахло луком. Там снова стояла ваза с эвкалиптом, а в духовке запекалась рыба с лимоном — только для двоих. Наша крепость снова была нашей. И хотя я знала, что впереди еще будут попытки штурма, теперь я была спокойна. Потому что мой муж наконец-то научился говорить «нет». А это, пожалуй, самое сексуальное слово в русском языке.
