Дневник.Начало.
18 марта, 02:14
Я не спал уже почти двое суток. Вернее, спал, но это нельзя назвать сном. Проваливался в какую-то черную яму на час-полтора, просыпался в холодном поту, и сердце колотилось где-то в горле, будто я бежал марафон, хотя просто лежал на диване.
Решил записывать. Не знаю зачем. Может, чтобы систематизировать. Я же технарь, у меня мозг так устроен: если проблему можно разложить на составляющие, ее можно решить. Найти причину, устранить следствие. Всегда работало.
Сейчас — не работает.
Начну сначала, по порядку. Если я сам себе не объясню, что происходит, боюсь, что начну верить в то, во что верить нельзя. А это первый шаг к сумасшествию, я такой — читал.
Меня зовут Костя. Мне 24 года. Работаю тестировщиком в небольшой IT-компании. Живу один в двушке, доставшейся от деда. Дед умер в прошлом августе, и я переехал в его квартиру — ближе к работе, да и свои метры свои, сам понимаете. Квартира старая, в центре, с высокими потолками и скрипучим паркетом. Я люблю ее. Дед был фотографом, всю жизнь проработал в фотоателье, а на пенсии снимал для себя. Город, натюрморты, нас с братом, когда мы маленькие были. После него осталось несколько коробок с негативами и альбомов. Я все хотел разобрать, но руки не доходили.
До вчерашнего дня не доходили.
17 марта, 20:15
Вечер был обычный. Вернулся с работы, заказал роллы, включил Ютуб. Ел прямо над коробкой, развалившись на диване. Потом стало совестно — третий день валяются эти коробки в коридоре, спотыкаюсь о них. Решил: разберу хоть немного, а то дед бы расстроился.
В первой коробке лежали старые альбомы с черно-белыми снимками. 70-е, 80-е. Дед молодой, бабушка (я ее почти не помню), мама маленькая с косичками. Я листал медленно, рассматривал лица, пытался угадать, счастливы ли они тогда. Наверное, да. Обычные семейные фотографии, ничего особенного.
Внизу, под альбомами, лежала картонная папка, перевязанная бельевой веревкой. Я развязал узел, и оттуда высыпались старые, пожелтевшие по краям снимки. Формат побольше, чем обычные, — такие раньше делали на заказ, в ателье. На обратной стороне некоторых стояла дата и дедов размашистый почерк. «1987», «1991», «Семья Кузнецовых», «Выпускной 10 А».
И тут я увидел ее.
Фотография была аккуратно подрезана по краям, вложена в прозрачный файл, как особо ценная. На ней были дед, тогда еще молодой, лет сорока примерно, бабушка, и мальчик лет семи-восьми. Сам я, догадался не сразу — я похож на деда в детстве, у нас даже улыбка одинаковая, кривоватая, на левый угол рта. Значит, это я. Значит, 1996 или 1997. Мне где-то семь-восемь.
Мы сидим за праздничным столом. На заднем плане — стенка с хрусталем, сервант, который до сих пор стоит у меня в зале, только теперь без посуды. Дед в рубашке с коротким рукавом, бабушка в платье в горошек, я в дурацком вязаном жилете, с челкой, подстриженной явно бабушкой «под горшок». Смотрим в объектив, улыбаемся. Обычное семейное фото.
А в углу, за сервантом, стоял человек.
Я не сразу его заметил. Снимок был выцветший, в тени вообще темнота. Я поднес ближе к настольной лампе, прищурился. Человек стоял за стеклянной дверцей серванта, чуть сбоку, в самом углу. Не за сервантом — за ним была стена. А внутри, за стеклом, среди хрустальных рюмок и салатниц.
Он стоял там, где не мог стоять никто. Задняя стенка серванта была глухой, фанерной. Между полками и стеной — сантиметров пять, не больше. Туда невозможно залезть. Невозможно стоять. Невозможно даже просунуть голову, не разбив стекло.
А он стоял.
Я смотрел на эту фигуру, и у меня внутри что-то сначала похолодело, а потом начало медленно, очень медленно подниматься к горлу. Я узнаю этот эффект: когда читаешь крипипасту в три часа ночи и вдруг слышишь скрип на кухне. Знаете? Сердце сначала замирает, а потом начинает колотиться как бешеное.
Но я же технарь. Я сказал себе: это тень, игра света, дефект пленки, старая фотография, тысяча причин.
Я взял лупу. У деда на столе лежала, я ее оставил как память.
Человек за стеклом был размыт, но контуры читались. Голова, плечи, опущенные руки. Лица не видно — сплошное темное пятно. Но поза... поза была неправильная. Не стоял он — висел. Слегка под углом, чуть наклонно, будто опирался спиной на пустоту. Или был подвешен за что-то, невидимое глазу.
Я отложил фотографию. Выдохнул. Пошел на кухню, налил воды. Пил и смотрел на чайник, пытаясь думать о чем угодно, только не о том, что я только что увидел. Вспомнил, что роллы так и стоят на столе, остывшие, недоеденные. Есть расхотелось.
Вернулся в комнату. Взял снимок, перевернул обратной стороной. Дедов почерк: «Костя, 7 лет. ДР. 1997».
И ниже, едва заметно, почти выцветшие, буквы: «не смотри на него».
Я сидел, смотрел на эту надпись, и мне стало страшно по-настоящему. Не той щекотной, приятной жутью, когда читаешь страшилки перед сном. Другой — холодной, вязкой, опускающейся на плечи, как мокрая зимняя куртка.
Я перевернул снимок обратно. Посмотрел на деда, на бабушку, на себя маленького. Мы все улыбались. Мы смотрели в кадр, в объектив, на фотографа — на деда, который ставил таймер и бежал к столу, чтобы успеть влезть в кадр. Мы не смотрели в угол. Никто из нас не смотрел в угол.
А он — он смотрел на нас.
Дневник.Продолжение.Дневник.Продолжение.
18 марта, 04:50
Не могу уснуть. Лежал, пялился в потолок, потом встал, включил свет во всей квартире. Даже в ванной. Сижу на кухне, ноутбук греет колени, за окном начинает сереть.
Я полез в интернет. Что мы делаем, когда сталкиваемся с необъяснимым? Гуглим. Я забивал разные запросы: «фигура на старом фото», «человек за стеклом серванта», «призрак на семейной фотографии». Нашел кучу всего.
Оказывается, это целый жанр — спиритическая фотография. В XIX веке фотографы мухлевали с двойной экспозицией и продавали клиентам снимки с «призраками» умерших родственников . Мумлер, Хадсон — известные мошенники. Или вот знаменитая фотография семьи Коппер из Техаса — висящий с потолка призрак, на самом деле подделка, мультиэкспозиция . Или британская учительница, которая сфотографировала мужа с сыном в пабе и нашла на снимке фигуру в черном платье — там объясняют это местной легендой о женщине, которая повесилась 300 лет назад .
Я читал и успокаивался. Вот видишь, думал я, полно же объяснений. Свет, тени, бракованная пленка, старый объектив дал блик. Дед мог сам что-то напутать, на эмоциях подписать. Он же был впечатлительный, художник.
Но потом я наткнулся на другое.
Статья про «спрятанных матерей» . Это жанр викторианской фотографии, когда младенцев снимали одних, а мать сидела рядом, накрытая плотной тканью, сливаясь с фоном. Или ее лицо потом выцарапывали с негатива, замазывали, зачеркивали. Женщины становились мебелью. Их стирали. А на некоторых снимках эти «стертые» фигуры выглядели именно так — размыто, призрачно, неправильно.
Я смотрел на экран, потом на свою фотографию. Человек за стеклом был не размыт. Он был четким, просто в тени. Его не стирали. Его туда посадили? Он сам туда залез? Но как?
И тут я вспомнил. Дед. Надпись на обороте: «не смотри на него».
Он знал. Он видел его. И он написал это — мне? Себе? Или это было предупреждение тому, кто найдет снимок спустя тридцать лет?
Я перевернул фотографию. Посмотрел на себя маленького. И вдруг меня пронзило: я смотрю прямо в объектив. Смотрю на того, кто делает снимок. Смотрю на деда.
А фигура в углу — она смотрит на меня.
18 марта, 23:15
Сегодня я не пошел на работу. Сказался больным, отключил звук на телефоне. Весь день сидел с этой фотографией.
Я достал лупу, настольную лампу, даже попробовал сфотографировать снимок на телефон и увеличить цифрой. Ничего нового. Тот же силуэт. С каждой минутой разглядывания он становился... яснее, что ли. Как будто из тени проступали детали.
Руки. Я разглядел руки. Они висели вдоль тела, но кисти были вывернуты неестественно — ладонями наружу. Или внутрь? Я не мог понять. И голова — чуть склонена набок. Не сильно, на несколько градусов, но поза была не стоящего человека, а повешенного. Как марионетка, которую повесили на крючок.
Я вскочил, включил телевизор, просто чтобы был шум. Технари, может, поймут: когда алгоритм не решается, ты проверяешь данные снова и снова. Я решил найти негатив. Дед хранил негативы отдельно, в старом конверте из-под фотобумаги. Я перерыл все коробки.
Нашел.
Негатив был целый, чистый, без дефектов. Я поднес его к свету. На негативе все цвета инвертированы: лица темные, волосы светлые, глаза — белые провалы. А угол за сервантом — там было белое пятно. Четкое, плотное. Не прозрачное, не смазанное. Оно было.
Я опустил негатив. Руки дрожали.
Значит, не блик. Не брак. Не дефект проявки. Кто-то или что-то стояло в углу нашего серванта, когда дед делал этот снимок. И никто из нас этого не заметил.
Кроме деда. Он заметил. И написал предупреждение.
19 марта, 01:33
Сейчас ночь. Я не сплю. Кажется, я вообще теперь не буду спать.
Я решил проверить сервант. Тот самый, старый, дедовский, который до сих пор стоит в зале. Я подошел к нему, открыл стеклянную дверцу. Внутри пыльно, стоят несколько старых рюмок, которые я ленюсь выкинуть, стопка газет.
Я просунул голову внутрь. Посмотрел в тот самый угол, где на снимке стояла фигура. Задняя стенка глухая, фанерная. Расстояние до стены — сантиметров пять. Максимум шесть. Там невозможно стоять. Там даже кошка не поместится, только если маленький котенок.
Я постоял, посмотрел. Выдохнул. Начал закрывать дверцу.
И тут в стекле отразился свет.
Я замер. Стекло старого серванта слегка мутное, с микроцарапинами. В нем отражалась лампа, отражение стула, отражение... меня.
А позади меня, чуть сбоку, на границе отражения, стояла фигура.
Я резко обернулся. Там никого не было. Пустая комната, моя тень на стене, кресло, стеллаж.
Я снова посмотрел в стекло. Фигура исчезла.
Я отошел от серванта, сел на диван, включил свет везде. Даже в туалете. Сижу, смотрю на фотографию, смотрю на угол. Ничего.
Но я знаю, что я видел.
20 марта, 22:40
Два дня я пытался убедить себя, что мне показалось. Что это переутомление, стресс, работа, бессонница. Я даже купил снотворное, выпил двойную дозу. Спал как убитый, без снов. Проснулся — и первая мысль была: фотография. Где она?
Она лежала на столе, там, где я ее оставил. Я подошел, взял в руки, посмотрел на фигуру в углу.
И у меня волосы зашевелились на затылке.
Она стояла ближе.
Раньше она была в самом углу, почти за хрустальной салатницей. Теперь она стояла чуть левее, между салатницей и рюмками. Я не мог ошибиться — я смотрел на этот снимок часами, я запомнил каждую деталь, каждую пылинку на стекле.
Она сдвинулась. Сантиметров на пять.
Я положил фотографию на стол. Вышел из комнаты. Постоял в коридоре, глядя на стену. Вернулся, взял снимок, положил в папку, папку засунул обратно в коробку, коробку задвинул на антресоль, подальше, выше, чтобы не видеть.
Просидел на кухне до трех ночи. Пил чай, пялился в стену. Не думать. Не думать. Не думать.
Лег спать. Не заснул. Встал, достал коробку, открыл папку, вытащил фотографию.
Она стояла у самого края салатницы. Почти вышла из угла.
Я не спал вообще.
21 марта, 05:11
Я нашел в старом дедовом блокноте записи. Небольшие, на полях, карандашом, почти стертые. Дед писал о «госте». Он называл его «тень из угла». Писал, что впервые заметил его на фотографии через неделю после того, как сделал снимок. Проявил пленку — ничего, напечатал — чисто. А через неделю посмотрел и увидел. Фигура была там. И он поклялся, что в момент съемки там никого не было.
Дальше — больше. Дед писал, что иногда, краем глаза, замечал эту фигуру в квартире. Всегда в одном месте — у серванта, со стороны того самого угла. Стоит и смотрит. Стоит и смотрит.
И еще одна запись, самая страшная. Дед написал: «Костик сегодня спросил: деда, а кто там стоит? Показывал пальцем в угол серванта. Я сказал — никого. Он не поверил. Я испугался».
Я маленький. Я его видел.
Я закрыл блокнот. Посмотрел на фотографию. Она стояла уже не у края салатницы. Она стояла прямо перед ней, заслоняя хрусталь. Контуры стали четче. Я разглядел край одежды — темное, длинное, до пола. Край рукава. Пальцы. Бледные, неестественно вытянутые.
Я сел на пол. Просто сел, потому что ноги отказали. Посмотрел на сервант. На тот самый угол. На стекло, в котором отражалась лампа.
И тогда я услышал звук.
Тихий, сухой, царапающий. Как будто ноготь проводили по стеклу изнутри.
Я не спал трое суток. Может, мне кажется. Может, я сошел с ума. Может, это мыши. В старых домах бывают мыши.
Но в этом доме никогда не было мышей.
21 марта, 23:59
Я решил. Я должен узнать, что это такое. Не могу больше прятать фотографию, не могу делать вид, что ничего не происходит.
Я переснял снимок на телефон, увеличил фигуру по максимуму. Прогнал через фоторедактор — повысил контраст, осветлил тени.
То, что я увидел, я не забуду никогда.
У фигуры не было лица.
Не то чтобы оно было размыто или стерто — его не существовало. Гладкая, ровная поверхность, как у манекена. Без глаз, без носа, без рта. Просто овал.
И она смотрела прямо на меня. На меня, маленького, за праздничным столом. На меня, взрослого, сидящего сейчас в этой комнате. Через тридцать лет. Через объектив. Через время.
Я понял. Он не позировал для этой фотографии. Он не случайно попал в кадр. Он всегда там был. Он ждал.
И дед знал. Поэтому написал «не смотри на него». Не потому что боялся, что я его увижу. А потому что, если посмотришь — он увидит тебя. И начнет двигаться.
22 марта, 01:20
Я сейчас пишу это, а пальцы не слушаются. Клавиши промахиваю.
Я сижу за столом, передо мной фотография. Она лежит под стеклом лампы, я хорошо ее вижу.
Фигура стоит у самого края серванта. Она уже почти вышла из-за салатницы. Еще немного — и она окажется в центре кадра.
Я смотрел на нее целую минуту. Потом закрыл глаза, сосчитал до десяти, открыл.
Она не сдвинулась.
Я выдохнул.
А потом я перевел взгляд на сервант.
На стеклянной дверце, на высоте примерно метра от пола, с внутренней стороны, был отпечаток ладони. Бледный, как иней на утреннем окне. Пять длинных пальцев, чуть сведенных, словно кто-то оперся на стекло изнутри.
Я не стал подходить. Я просто сижу и пишу. Не знаю зачем. Может, чтобы оставаться в реальности.
Я позвонил матери. В час ночи. Она, конечно, не спала, она вообще плохо спит в последнее время. Я спросил про ту фотографию, про день рождения, про деда. Она долго молчала. Потом сказала:
— Ты нашел. Я надеялась, что не найдешь.
— Что это, мам?
Она опять молчала. Я слышал, как она дышит в трубку.
— Дед говорил, что это ошибка. Что проявил неправильно, свет упал. Но я помню. В тот день, когда вас фотографировали, я зашла на кухню за салатом. И мне показалось... Костя, мне показалось, что за стеклом серванта кто-то есть. Я подумала — показалось. Дед тогда долго смотрел на снимок, потом спрятал его. Сказал: «Не надо детям это видеть». Я не спрашивала больше. Я боялась.
— Почему ты мне не рассказала?
— А что бы ты сделал? Сжег бы фотографию? Выбросил? Дед говорил — нельзя выбрасывать. Нельзя уничтожать. Иначе оно выйдет.
— Оно? Кто — оно?
— Я не знаю. Тень. Гость. Дед его так и называл: «Гость из угла».
Мы проговорили еще минут пять. Я не рассказал ей про сдвинувшуюся фигуру. Про отпечаток ладони на стекле. Она бы испугалась, а зачем ее пугать? Она в другом городе, она ничем не поможет.
Я положил трубку. Посмотрел на фотографию.
Она стояла уже не у края. Она стояла в центре серванта, прямо за салатницей, почти касаясь ее бесформенным своим силуэтом.
Я вскочил, схватил снимок, перевернул его лицом вниз. Положил под тяжелую книгу. Выключил свет. Сидел в темноте, слушал, как стучит сердце.
И тогда я услышал это.
Шепот. Тонкий, сухой, как шорох осенних листьев. Он шел из угла, где стоял сервант.
— Ты смотришь на меня.
Дневник.Финал.Дневник.Финал.
23 марта, 04:44
Я больше не буду это писать.
Вчера я сделал то, что нужно было сделать с самого начала. Я взял фотографию, папку, негатив, дедов блокнот — всё. Сложил в целлофановый пакет, завязал узлом. Вышел на улицу, дошел до мусорных баков во дворе. Постоял минут десять. Снег падал на лицо, таял, стекал за воротник.
Я разжал пальцы.
Пакет упал в бак, глухо стукнув о железо.
Я пошел домой. Не оборачивался. В подъезде включил свет на всех этажах, хотя обычно экономлю. Дома заварил чай, сел в кресло, включил телевизор. Обычный сериал, глупый, с плохими актерами. Сидел, смотрел, ничего не понимал.
Стало легче? Нет. Не легче. Но я хотя бы перестал видеть эту фигуру каждый раз, когда закрываю глаза.
Я думал, что избавился. Я так думал.
24 марта, 23:10
Я не выходил из дома двое суток. Не открывал шторы. Ел сухие макароны, запивал водой из-под крана.
Сегодня мне пришлось выйти в магазин. Закончился хлеб, и я понял, что больше не могу жевать эту сухомятку. Оделся, спустился во двор.
Было серо, снег растаял, обнажив черную землю и прошлогодние листья. Я шел к калитке, стараясь не смотреть на мусорные баки. Почти прошел.
И остановился.
На крышке бака, придавленная камнем, лежала фотография. Моя фотография. Семейный снимок 1997 года. Я, бабушка, дед. И фигура в углу серванта.
Она стояла уже не внутри серванта. Она стояла рядом с ним. Снаружи.
Я подошел ближе. Взял снимок. Под стеклом и снегом он промок, края размокли, изображение поплыло. Лица деда и бабушки почти стерлись, мое лицо тоже стало размытым пятном.
А фигура была четкой. Абсолютно. Как будто ее напечатали вчера.
Я перевернул фотографию. На обратной стороне, поверх дедовой надписи «не смотри на него», появилась новая. Темно-серым, почти черным, неровным, дрожащим почерком:
«Ты смотришь. Я здесь».
Я стоял посреди двора, держал в руках эту мокрую, разваливающуюся фотографию, и мне казалось, что воздух вокруг меня стал плотным, как вода. Я не мог дышать. Я просто стоял.
Потом я положил снимок обратно на крышку бака. Аккуратно, как просят в объявлениях «не сорить». Пошел в магазин. Купил хлеб, молоко, сыр. Вернулся домой. Закрыл дверь на все замки.
Я больше не подойду к серванту. Я больше не включу свет в зале. Я закрою эту комнату и не буду туда заходить.
Может, оно не выйдет.
25 марта, 03:15
Не вышло.
Я проснулся от холода. Не от звука, не от шороха — просто стало очень холодно. Воздух был ледяным, как зимой на улице, хотя батареи грели нормально. Я лежал, укрытый одеялом до подбородка, и смотрел в потолок.
В комнате было темно. Я всегда оставляю ночник в розетке — маленький, с теплым желтым светом. Сейчас он не горел. Я повернул голову. Ночник был включен, вилка в розетке, но свет не горел. Лампочка, наверное, перегорела. Обычное дело.
Я лежал, слушал тишину. Она была не обычная. В обычной тишине есть звуки: за окном машина проедет, холодильник зажужжит, сосед за стенкой кашлянет. Здесь было абсолютно, ватно-пусто. Как будто мир замер.
Я не знаю, сколько я так пролежал. Минуту? Десять? Час? Время перестало ощущаться.
И тогда я увидел.
В углу комнаты, у серванта, стояла фигура. Я не видел ее отчетливо — так, краем глаза, смазанным пятном. Но я знал, что она там. Она стояла неподвижно, опустив длинные руки, чуть склонив голову набок.
Я не смотрел на нее. Я смотрел в потолок. Я вспомнил дедову надпись: «не смотри на него».
Я закрыл глаза.
Спать? Нет, не спать. Я просто лежал с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно. В комнате стало еще холоднее. Я чувствовал, как холод подбирается к лицу, щиплет щеки, нос, подбородок.
Я не открывал глаза.
Потом, через вечность, начало светать. За окном зачирикали воробьи, где-то завелась машина, сосед сверху заходил по комнате, загремел посудой. Холод отступил.
Я открыл глаза.
В комнате никого не было.
Я встал, дошел до кухни, налил воды. Руки дрожали так сильно, что я пролил половину на пол. Я вытер, сел за стол, уткнулся лицом в ладони.
Оно вышло.
Оно пришло.
26 марта, 01:50
Я пишу это, и, наверное, это последняя запись. Не потому что я умру — хотя я уже не уверен. А потому что нет смысла больше записывать. Я ничего не контролирую.
Сегодня я видел его лицо.
Я нарушил правило. Я не хотел, просто случайно — повернул голову, когда проходил мимо серванта. В стекле отразилась лампа, отразился я. И за моим плечом — оно.
Я повернулся. В комнате, как всегда, никого. Но отражение осталось. Оно стояло прямо у меня за спиной, на расстоянии вытянутой руки. Я смотрел в стекло, оно смотрело на меня.
Лицо. У него все-таки есть лицо. Не то чтобы я его разглядел — оно было размыто, как на старой фотографии. Но я понял, кому оно принадлежит.
Это мое лицо.
Не такое, как сейчас. Старше. Изможденнее. С провалившимися глазами и серой, пергаментной кожей. Но черты — мои. Мои скулы, мой подбородок, моя кривоватая улыбка на левый угол рта.
Я смотрел на свое отражение — и на то, что стояло за ним. И вдруг я понял.
Это не призрак. Не дух. Не тень.
Это я. Будущий я. Или возможный. Или тот, который всегда был здесь, в углу, в темноте, за стеклом серванта, ждал, пока я его замечу.
Он улыбнулся. Криво, на левый угол рта.
Я отошел от серванта. Спокойно, не бегом. Дошел до спальни, лег на кровать, уставился в потолок.
Я не знаю, что это значит. Не знаю, почему дед его видел. Не знаю, почему маленький я его заметил, а потом забыл. Не знаю, чего оно хочет.
Но мне кажется, я догадываюсь.
Оно не хочет напугать. Не хочет выгнать меня из дома. Не хочет убить.
Оно хочет, чтобы я посмотрел на него. Осознанно. Добровольно. Чтобы я признал, что оно существует. Что мы связаны.
И тогда, наверное, оно сможет занять мое место за праздничным столом. А я встану в угол, за стеклянную дверцу серванта, и буду ждать еще тридцать лет, пока какой-нибудь мальчик не найдет мою фотографию.
27 марта, 02:22
Я не могу больше здесь оставаться.
Я собрал рюкзак: документы, зарядки, пару смен белья. Деньги на карте, сниму в любом городе. Поеду к маме. Или к брату в Питер. Просто уеду.
Сейчас пять утра, уже светает. Я пишу это на кухне, свет везде включен. Дверь в зал закрыта. Я не открывал ее три дня. Сервант стоит там, в темноте, и оно, наверное, тоже стоит. Ждет.
Я ухожу.
Перед уходом я зашел в ванную, умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало. Лицо осунувшееся, под глазами синяки, щетина. Похож на бомжа. Надо будет побриться в поезде.
Я оперся руками о раковину, поднял голову.
В зеркале, позади меня, в открытую дверь ванной был виден коридор. А в конце коридора — дверь в зал. Она была приоткрыта.
Я точно помню, что закрывал ее. Плотно. Проверял.
Сейчас она была открыта на ширину ладони.
Я не стал подходить. Я вышел из ванной, прошел в прихожую, надел куртку, кроссовки. Взял рюкзак. Открыл входную дверь.
И остановился.
На пороге, на половике, лежала фотография. Сухая, чистая, без следов снега и грязи. Семейный снимок 1997 года.
Я поднял ее. Фигура стояла уже не внутри серванта и не рядом с ним. Она стояла прямо перед сервантом, вплотную к стеклу. И ее рука — длинная, бледная, с неестественно вытянутыми пальцами — лежала на дверце. Как будто в следующую секунду она откроет ее и выйдет.
Я перевернул фотографию. На обороте была только одна фраза, выведенная тем же неровным, дрожащим почерком:
«Ты же не бросишь меня здесь одного».
Я смотрел на эти слова, и внутри меня что-то оборвалось. Не от страха. От узнавания. Я вдруг понял, что это не угроза. Не проклятие.
Это мольба.
Оно не хочет моей смерти. Оно хочет, чтобы я остался. Чтобы я признал его. Чтобы я, единственный, кто его видит, не уходил.
Потому что быть запертым в углу старого серванта, на пожелтевшей фотографии, в темноте, которую никто не замечает, — это, наверное, самое страшное одиночество, какое только можно представить.
Я положил фотографию в карман куртки.
Закрыл дверь.
Сейчас я сижу на лавочке у подъезда, пишу это в заметках телефона. Рюкзак рядом, билет на поезд куплен на 6:45. До вокзала двадцать минут пешком.
Но я не встаю.
Фотография лежит в кармане, тяжелая, как камень. Я чувствую ее вес даже сквозь куртку.
Я не знаю, что делать.
Если я уеду — оно останется здесь. Будет ждать. Может, через много лет какой-нибудь новый жилец найдет эту фотографию, и оно начнет двигаться к нему. А может, не начнет. Может, оно привязано ко мне. Может, я — единственный, кто может его выпустить. Или единственный, кто может остаться с ним.
Дед не выбросил фотографию. Дед ее спрятал. Не сжег, не уничтожил — спрятал. Он знал, что нельзя бросать. Что оно вернется.
Я вытащил снимок из кармана. Посмотрел на него в последний раз.
Фигура стояла уже не у серванта. Она стояла на фоне стены, почти в центре кадра. Рядом с маленьким мальчиком в вязаном жилете. Рядом со мной.
Я поднес фотографию ближе. Вгляделся в лицо фигуры — размытое, серое, без черт. И вдруг мне показалось, что на этом овале проступило выражение. Не страх. Не злоба.
Благодарность.
Я сунул фотографию обратно в карман. Встал. Поправил рюкзак.
И пошел не к вокзалу. Обратно — в подъезд, на четвертый этаж, в квартиру, где за закрытой дверью в зал стоит старый сервант и ждет.
Я не знаю, правильно ли поступаю. Я не знаю, что будет дальше. Может, это ловушка. Может, завтра я проснусь в углу за стеклянной дверцей, а оно займет мое место. Может, так и работает этот круговорот.
Но я не могу уйти.
Я снова открываю дверь, захожу в темную прихожую. Снимаю куртку, вешаю на крючок. Ставлю рюкзак у порога. Иду в зал.
Сервант стоит на месте, пыльный, старый, с мутными стеклами. Я подхожу ближе. Открываю дверцу.
Внутри, на средней полке, среди пыльных рюмок, лежит прозрачный файл. Пустой.
Я достаю фотографию из кармана. Она теплая, почти горячая. Аккуратно вкладываю обратно в файл, закрываю, ставлю на полку, туда же, где дед хранил ее тридцать лет.
— Я вернулся, — говорю я в пустоту.
В комнате тихо. За окном светает, воробьи уже галдят вовсю. Где-то вдалеке сигналит поезд, на который я опоздал.
Я стою, смотрю на фотографию в файле. Фигура на снимке стоит у стены, рядом с маленьким мальчиком. Она больше не движется. Она просто есть.
Я закрываю дверцу серванта. Иду на кухню, ставлю чайник.
Дорогой читатель, это всё, что я успел записать. Сейчас утро 28 марта, я сижу на кухне, пью чай, за окном тает снег. Фотография лежит в серванте. Я не проверял ее сегодня. Может, она снова изменилась. Может, фигура стоит уже у самого стекла и ждет, когда я подойду.
Я не знаю, что это было и безопасно ли теперь. Знаю только, что иногда самые страшные вещи — не те, что хотят нас убить. А те, что хотят, чтобы мы остались. С ними. В темноте. В углу.
Если читаешь это... проверь, закрыта ли дверь. И если ночью увидишь на старой семейной фотографии фигуру, которой там не было, — не смотри на нее. Или смотри. Я уже не знаю, что правильно.
Просто знай: она тоже кого-то ждет.
А ты когда-нибудь находил старые фотографии своих родных? Всматривался в лица, в углы, в тени? Или, может быть, тебе казалось, что кто-то смотрит на тебя с пожелтевшего снимка, сделанного задолго до твоего рождения? И если бы ты увидел там фигуру, которая не должна там быть — ты бы убежал или остался бы с ней, потому что она попросила?