Глава 1 Первая встреча – закрытая палата
Она не сразу поняла, почему её послали именно сюда. В протоколе стояло — «наблюдение, кратковременное пребывание, без вмешательства». Словно речь шла о клиническом опыте, а не о человеке за стеной. Но Ольга привыкла не задавать вопросов. Её задача — заходить, сидеть, слушать. Быть как воздух. Прозрачной, но присутствующей.
— Вы к нему? — спросила медсестра, не отрываясь от планшета.
— Да. Меня Ольга зовут. Мне сказали, могу сесть на час.
— Пятнадцать минут опоздания.
— Меня задержали у стойки. Пропуск долго регистрировали.
— Пусть в следующий раз заранее приходят. Дверь не запирается. Только не выходите с ним на улицу. И не давайте ничего из карманов.
Ольга кивнула и вошла.
Палата оказалась светлой, почти домашней, с жёлто-белыми шторами, креслом-мешком в углу и акварелью над кроватью — туманный лес на холсте. На подоконнике — кактус в горшке, высохший, но живой, как будто просто забытый. Мужчина сидел спиной к двери, сутулясь, будто втягивая плечи в шею. На нём была серая хлопковая майка и тёплые штаны с резинками.
— Вы меня слышите? — тихо спросила Ольга, закрыв за собой дверь.
Он повернулся. Не резко. Медленно, как будто привык, что время течёт не так, как у других. Глаза — серые, глубокие, но без блеска.
— Слышу, — сказал он. — Вы — новая?
— Первый раз здесь. Мне сказали, что можно просто посидеть. Что вы не говорите с новыми.
— Раньше не говорил.
— А теперь?
— Теперь вы здесь. Значит, буду.
Она присела на стул у стены, не стала подходить ближе. Он не смотрел на неё, снова обратился к окну. За стеклом — ухоженная клумба, уборщица поливала цветы из шланга.
— Вы давно здесь? — спросила она.
— Достаточно.
— А сколько?
— Мне нельзя говорить о датах.
— Почему?
— Потому что они всё записывают. И потом спорят, правда это или выдумка.
Ольга молчала. Он не выглядел больным. Ни жестов, ни бормотания, ни навязчивых движений. Только голос — ровный, чуть с хрипотцой, будто от долгого молчания.
— А что, если я не стану ничего записывать?
— Тогда можно сказать. Два года, семь месяцев и шестнадцать дней. С того момента, как меня привезли на «скорой» с вокзала. Говорили — бред, галлюцинации. Я сказал, что вижу, как люди теряют глаза. Не физически. Просто перестают видеть. Даже если смотрят прямо.
Ольга почти улыбнулась. Это мог быть срыв. Или метафора.
— И что вы видите сейчас?
— Сейчас — вас. Светлый силуэт. Вы не как другие. Вы прислушиваетесь. Остальные входят, смотрят в планшет и уходят. Вы сели не сразу. Сначала оценили комнату.
— Вы наблюдательный.
— Наблюдать — мой способ выживать.
Она достала блокнот. Он не стал возражать.
— Меня послали сюда, чтобы понять, можно ли вас перевести. В общее отделение.
— А вы за или против?
— Пока не знаю.
— Хорошо. Значит, вы не лжёте.
Она опустила ручку.
— А вы сами хотите отсюда?
— Хочу. Но не потому, что хочу быть свободным. Потому что боюсь, что они уже близко.
— Кто — они?
— Те, кто забирает глаза. Те, кто остаются незамеченными. Их никто не видит, потому что не умеет смотреть.
Ольга почувствовала, как по шее бежит лёгкая дрожь. Нет, не от страха. От странного совпадения. Неделю назад она сама сказала подруге: «Люди перестали смотреть друг на друга. Только в экраны».
— А если бы вы вышли… Куда бы пошли?
— Домой. В Кострому. У меня есть дача в лесу. Домик у озера. Там тихо. Там можно слышать, как птицы ворочаются в гнёздах.
— А семья?
— Была. Её больше нет.
Он замолчал. Ольга не стала давить.
— Вы не верите мне, — сказал он.
— Я не знаю, что думать.
— Это лучше, чем убеждённость.
Она закрыла блокнот.
— Мне пора.
— Уже?
— Да. Мне сказали — на пятнадцать минут больше нельзя.
Он кивнул. Она встала. У двери обернулась.
— А вы сами верите, что они существуют? Те, кто забирает глаза?
— Я не верю. Я знаю. Я каждый вечер слышу скрип в коридоре. Он идёт не от двери. Он идёт изнутри. Как будто кто-то трёт стекло, чтобы стереть отражение.
Она вышла. За спиной дверь плавно закрылась. Медсестра не подняла глаз.
— Ну как?
— Он… говорит странно. Но не агрессивно.
— Да, с ним можно. Только не обещайте ничего. Он начинает ждать. А ждать здесь нельзя.
Ольга вышла в коридор, сняла халат, прошла контроль. На улице светило солнце. Она села на лавочку у входа, закрыла глаза.
Через несколько минут поняла, что слушает. Не голоса. Не шаги. А именно тишину — как будто где-то далеко, в глубине, что-то скребётся.
Она вернулась на третий день. Без предупреждения. Медсестра удивилась, но не стала спорить. Тот же бланк, те же подписи.
Он сидел там же. На табурете у окна. Держал в руках старую шахматную фигуру — короля, из чёрного дерева, потёртого у основания.
— Вы вернулись, — сказал он, не поворачиваясь.
— Да.
— Продолжаете наблюдать?
— Пытаюсь понять.
— Это опасно. Понимание. Оно как дверь — откроешь, а за ней кто-то уже ждал.
Она села на то же место.
— Что это? — кивнула она на фигуру.
— Мой отец играл. Он говорил, что шахматы — это не игра. Это разговор с самим собой.
— А вы играли?
— До того, как меня сюда привезли — да.
— Порой, — поправила она.
— Нет. До того. Потому что «после» — это уже не я.
— Вы говорите, будто внутри вас что-то изменилось.
— Изменилось не во мне. Оно пришло снаружи.
— Что?
— То, что делает всех слепыми.
Она вздохнула. Хотела сказать: «Вы больны, вам помогают». Но остановилась. Он ведь не бредил. Он был логичен. Слишком.
— Расскажите, что было на вокзале.
— Шёл дождь. Люди стояли под навесом. Я смотрел на них. И видел: у кого-то глаза стали плоскими. Как у рыб на прилавке. Никаких эмоций. Только пустота. Я сказал это вслух. Подошёл мужчина в форме. Спросил: «Что вы видите?» Я указал на женщину с сумкой. Глаза — как две чёрные дырки. Никто её не замечал. Он посмотрел. Ничего. Повёл меня с собой. Сказал — «вам нужен покой». Я не сопротивлялся. Знал: если скажу правду громче, они посчитают меня сумасшедшим. А я не сумасшедший. Я — последний, кто видит.
Она слушала, не прерывая.
— А теперь?
— Теперь вы. Вы слышите скрип?
— Нет.
— А вчера ночью?
— Что — вчера ночью?
— Вы не спали. Я знаю. Вы проснулись от шума. Что-то стучало по стеклу. Не сильно. Лёгкое постукивание. Но вы не встали.
Она замерла.
— Откуда вы знаете?
— Я слышал вас. Я слышу тех, кто ещё не ослеп.
Она вдруг почувствовала, как дрожит рука. Вспомнилось: да, она проснулась. Около двух. Стук в окно. Будто ветка билась о раму. Но ветра не было. Она подошла — ничего. Только тень от куста.
— Вы что-то знаете обо мне.
— Ничего. Только то, что вы не оставите это без внимания. Вы другая.
Она встала.
— Мне нужно идти.
— Придёте завтра?
— Не знаю.
— Придёте. Вы уже слышите.
Через пять дней она пришла без опозданий. С первым утренним поездом. На этот раз — в своей старой кофте, с шарфом, как будто возвращалась домой.
Он сидел у окна. Шахматной фигуры не было.
— Я её спрятал, — сказал он. — Они у меня забрали. Сказали — «предмет с острыми краями».
Она села.
— Почему вы так настойчиво приходите? — спросил он.
— Вы сами сказали — я другая.
— Вы не боитесь?
— Я всё ещё не знаю, во что верить.
Он посмотрел ей в глаза. Впервые.
— Тогда слушайте. Два дня назад я видел сестру Лену. Стала вытирать пол. Я смотрю — глаза… пустые. Не мёртвые. Просто — отключённые. Как у тех на вокзале. Я сказал: «Лена, что с вами?» Она не ответила. Просто вытерла и ушла. Через полчаса вернулась. С живыми глазами. Спрашивает: «Хочешь компот?» Я не стал говорить. Но я понял. Что-то входит. Потом выходит. Оставляет тело — пустым.
Ольга сжала ручку.
— Вы думаете, это — заразно?
— Нет. Это не болезнь. Это — выбор. Люди сами перестают видеть. Они начинают бояться правды. Вот и всё. А когда перестаёшь видеть, тебя забирают. На время. Или навсегда.
— И как же тогда вы…
— Я смотрю. И не отвожу взгляд.
Она почувствовала, как в груди сжимается. Что-то внутри шевельнулось. Не страх. Озноб узнавания.
— Вы когда-нибудь думали, что это… метафора?
— Что я просто сошёл с ума? Думал. Проверил.
— Как?
— Я закрыл глаза на три дня. Никому не говорил. Ни слова. Ни жеста.
— И?
— На третий день вошла сиделка. Сказала: «Ты спишь?» Я не ответил. Потом — тишина. А потом услышал: шаркающие шаги. Не её. Другие. Медленные. Лёгкий скрип. Как будто стекло чистят тряпкой.
— И что?
— Потом голос. Тихий. «Он ещё видит. Подождём».
Ольга закрыла глаза.
— Вы проснулись?
— Нет. Я продолжал молчать. Через десять минут — снова сиделка: «Просыпайся, чай остывает». Голос — как раньше. Глаза — живые.
— Вы думаете, это были они?
— Я не думаю. Я знаю.
Она долго молчала.
— А если я поверю вам… Что тогда?
— Тогда вы услышите скрип. И поймёте: вы тоже в списке. Потому что вы смотрите.
Ещё через неделю она пришла с фотоаппаратом. Старым, плёночным. Тот, что достался от отца.
— Что это? — спросил он.
— Хочу вас сфотографировать.
— Меня нельзя снимать.
— Никто не узнает.
Он посмотрел на объектив. На чёрное отверстие.
— Вы хотите увидеть то, что я вижу.
— Нет. Я хочу запечатлеть то, что вижу я.
Она навела на него камеру. Нажала.
— Вы думаете, это поможет?
— Не знаю. Но я не могу молчать.
Через три дня она получила плёнку. В кадре — он. У окна. Серый свет. Тень от жалюзи.
Но в отражении стекла — не комната. Не стены. Не шторы.
Там стояла фигура.
Человек? Не похоже. Слишком длинные конечности. Голова — будто без черт. Просто чёрное пятно. И одна рука — вытянута к его плечу.
Он словно знал, что она это увидит.
Когда она вновь вошла, он просто сказал:
— Значит, вы теперь видите.
Она не ответила. Села. Дрожала.
— Что делать?
— Смотреть.
— Только?
— Только. Не отводите глаз. Даже если будет страшно. Даже если начнут шептать по ночам. Даже если увидите, как они стоят в углах.
— А если… они ко мне придут?
— Тогда смотрите им в лицо. Назовите: «Я вижу вас».
— Это поможет?
— Это заставит их уйти. На время.
Она кивнула.
— А если я выйду отсюда… Что будет?
— Вы не вернётесь.
— Почему?
— Потому что вы больше не сможете жить с теми, кто не видит. Вы будете слышать скрип в трамваях, в лифтах, в домах. Вы заметите, как у соседа глаза стали чужими. Как у продавца в магазине — пустые зрачки. И вы не сможете молчать.
— А вы?
— Меня выпустят. Через два месяца. Но я не пойду домой.
— Куда?
— В лес. Туда, где нет камер, света, экранов. Где можно слышать, как дышит земля.
Она встала.
— Обещайте мне одну вещь, — сказал он.
— Какую?
— Если однажды я пропаду — не ищите меня. Если скажут, что я сбежал, сошёл с ума — не верьте. Просто скажите: «Я знаю, куда он пошёл».
— А если вас… заберут?
— Тогда я просто перестану отвечать. Назовите меня по имени. Громко. Трижды.
— Виктор, — прошептала она.
Он улыбнулся. Впервые.
— Спасибо.
Шестое посещение. Она пришла в дождь. На пороге промокла, сняла куртку в предбаннике. Медсестра сидела, как обычно, но взгляд её… странный. Равнодушный. Глаза — как масло.
— Он спит, — сказала сестра. — Лучше не будите.
— Он никогда не спит днём.
— Сегодня спит.
Ольга прошла. В палате — тишина. Кровать заправлена. Окно закрыто. На табурете — только кактус.
— Виктор?
Ни ответа. Она подошла к шкафу. Тот же халат. Та же пижама. Только нет ни шахмат, ни книги, которую он читал.
— Виктор!
Стук в стекло. Слабый. Как от капли.
Она обернулась.
На подоконнике — тень. Движется. Но с улицы — ничего. Дождь, деревья, пустая тропинка.
Она выскочила в коридор.
— Сестра! Где он?
— Кто?
— Мужчина из пятой палаты!
— Там никого не было.
Ольга замерла.
— Был. Я была здесь. Много раз.
— Простите, но палата пуста с прошлой недели. Там делают ремонт.
Она оглянулась. За спиной — закрытая дверь. Она же была… открыта?
— Нет, — сказала она. — Я была здесь. Он был здесь. Он говорил со мной.
Медсестра подняла глаза. Зрачки — чёрные. Неразличимые.
— Вы нервничаете, Ольга. Вам нужно отдохнуть.
Она развернулась и пошла к выходу. На улице дождь лил сильнее. Она остановилась у лавочки. Достала телефон. Нашла номер врача.
— Здравствуйте, это Ольга. Я была сегодня в закрытом отделении. Хотела уточнить… у кого я наблюдала пациента?
— Наблюдали?
— Да. Его звали Виктор. Палата пять.
— Палата пять закрыта с марта. Там был пациент, но он… ушёл.
— Как — ушёл?
— Пропал. Без следов. Закрытая дверь, окно — задвижка. Ни царапин. Ни следов.
— И когда это было?
— Пять дней назад.
Она похолодела.
— А вы… не посылали туда меня?
— Вас? Нет. У нас нет сотрудницы с таким именем.
Она выключила телефон. Сидела на скамейке. Дождь стучал по зонту.
И вдруг услышала — слабый скрип. За спиной. Как будто кто-то водит пальцем по стеклу.
Она не обернулась.
Сжала кулаки. Прошептала:
— Виктор.
Никакого ответа.
— Виктор.
Громче.
— ВИКТОР!
Ветер стих. Дождь — нет. На зонте — капли, как слёзы.
Она встала. Пошла к машине. Не оглядываясь.
Через неделю она уволилась. Продала квартиру. Уехала на север. Купила старый домик у озера. Возле Костромы.
Поселилась. Поставила на стол фотоаппарат. Каждую ночь — снимает лес. Окна. Дом.
На каждом кадре — тени. У двери. За окном. В углу.
Она их не боится.
Каждый вечер в девять она встаёт у двери, смотрит в пустоту и говорит:
— Я вижу вас.
И тишина отвечает ей скрипом.
Она знает — это не конец.
Она знает — теперь она в игре.
Но она смотрит.
И не отводит взгляд.
Глава 2 Вторая встреча – заброшенный склад
Она не думала, что вернётся именно сюда.
Заброшенный склад на окраине города появился в её памяти спустя несколько недель после отъезда из клиники. Не как образ, а как звук — скрип ржавых ворот, будто кто-то тащит по бетону металлическую цепь. Она проснулась среди ночи, с сердцем, колотящимся где-то в горле, и поняла: это был не сон. Тот звук — существовал. Она его уже слышала. Давно.
На следующее утро нашла в ящике старую картонную папку. Внутри — чеки, письма, и одна фотография, которую не могла вспомнить. Склад. Кирпичные стены, покрытые тенями. И в центре — дверь, чуть приоткрыта. Никаких записей на обороте. Только дата: 19.11.2018 — три года назад.
Она не помнила, чтобы снимала это.
Но рука, державшая фотоаппарат в тот день, была её.
До склада можно было доехать автобусом, потом идти десять минут вдоль ржавого забора. Ольга выбрала пасмурный день. Небо висело низко, обещая дождь. У ворот — ни вывески, ни номера. Лишь табличка с потускневшими буквами: «Склад №7 / Вход строго по пропускам». Пропуска у неё не было. Было только знание: дверь в боковом крыле не запирают.
Она обошла здание. Ветер гнал по земле сухой мусор — пакеты, окурки, птичьи перья. У стены — дыра в сетке. Пролезла без труда.
Внутри — пространство, будто застывшее во времени. Потолки на цепях, балки, покрытые паутиной. На полу — разбитые ящики, куски пластика, остатки упаковки. Где-то капала вода.
— Кто-то здесь есть, — произнесла она вслух, не для кого-то, а чтобы проверить — звучит ли её голос.
Он звучал. Но отзыв пришёл не тот.
Из-за угла раздался шорох. Шаги. Медленные. Будто переступали через что-то тяжёлое.
Она замерла.
— Это вы? — спросила.
Ответ пришёл голосом, но не словами. Только тон — мягкий, с нотой узнавания.
Из полумрака вышел мужчина.
Он был в старом плаще, подвязанном верёвкой. Ноги в прорезиненных сапогах. На голове — шерстяная шапка, почти лысая от времени. Лица не было видно — но она поняла.
— Виктор, — сказала.
Он остановился. Посмотрел.
— Вы меня помните.
— Это невозможно. Вы… вас больше нет. Вас не существовало. Клиника всё отрицает.
— Отрицать — значит не видеть, — сказал он. — Они перестали вас слушать, потому что вы говорили неправду, которую невозможно принять. А я — правду, которую невозможно доказать.
Она шагнула ближе.
— Где вы были?
— Здесь. Ждал.
— Меня?
— Кто-то должен запомнить.
Она оглянулась. Воздух дрожал, как от нагрева.
— Почему здесь?
— Потому что это место не защищено. Ни камерами, ни светом, ни людьми. Здесь они приходят ближе.
— Кто — они?
— Те, кто забирает глаза.
Он достал из кармана лист бумаги. Пожелтевший. С рисунками — схемой здания. Множество точек. Чёрные кружки у дверей, у окон, под потолком.
— Это — их следы, — сказал. — Каждую ночь они подходят ближе. Каждый год — одна дверь открывается без ключа.
— Вы живёте здесь?
— Я не живу. Я остаюсь.
— Зачем?
— Чтобы видеть. И чтобы помнить, как это — смотреть.
Она опустила глаза. На полу — лужа. В отражении — не её лицо. Там была тень. Слишком длинная. Стояла спиной.
Она резко подняла голову. Там — ничего.
— Не отводи взгляд, — тихо сказал Виктор. — Даже когда видишь то, что не должно быть.
— Они здесь, да? Сейчас.
— Они всегда.
Он сел на ящик. Достал термос, налил в чашку тёмную жидкость.
— Пей. Это не чай. Это отвар из коры. Держит в сознании.
— Что будет, если не пить?
— Ты проснёшься утром — и ничего не вспомнишь. Или вспомнишь всё — но не поверишь себе.
Она села рядом. Взяла чашку. Горячо. Запах — горечь, но не зловоние. Что-то древнее.
— Почему вы выбрали меня?
— Я не выбирал. Вы пришли первой, кого я услышал. Когда лежал в палате, и никто не смотрел, вы сидели. Молчали. Но смотрели.
— А если бы я не пришла?
— Тогда бы вы и не вернулись сюда. Никто не возвращается без причины. Вы услышали скрип.
Она поёжилась.
— Да. Каждую ночь. В окошке.
— Они зовут через стекло. Потому что боятся отражения. Тот, кто видит себя — видит и их.
Она допила.
— Скажите честно. Я сошла с ума?
— Нет. Безумие — когда теряешь грань между явью и сном. Вы — наоборот. Начинаете видеть то, что всегда было.
— А вы?
— Я — последствия.
Он убрал чашку. Встал. Подошёл к стене. Провёл пальцем по кирпичу.
— Эта кладка не новая. Её строили в шестидесятых. Тогда тоже были исчезновения. Девять человек. Все — с глазами, как у мёртвых рыб. Никто не понял. Думали — массовое отравление. Но отравы не нашли.
— А вы?
— Я нашёл запись. В подпольном архиве. Один врач писал — «они приходят в темноте, но не во тьме. Они — в промежутках. Между мигами. Когда человек отворачивается, они делают шаг».
— И вы сюда пришли?
— Меня сюда привели.
— Кем?
— Тем, кого не стало.
Она замерла.
— Кто?
— Моя жена.
Он сказал это тихо. Без боли. Как констатацию.
— Она исчезла три года назад. Мы жили в городе. Я пришёл с работы. Дом — тихий. Свет — включён. А она — сидит у окна. Смотрит наружу. Я говорю: «Еда на плите». Она — не отвечает. Я подхожу. Прикасаюсь. Она поворачивается. Глаза — чёрные. Пустые. Я сказал: «Люба?» Она улыбнулась. Но не её улыбкой.
— Что вы сделали?
— Отвёл в больницу. Диагноз — кататония. Через три дня — сбежала. Нашли её в лесу. Голая. Без документов. Глаза — обычные. Она не помнила ничего. Сказала: «Я гуляла». Через неделю — снова. На этот раз не проснулась.
— Они забрали её?
— Они оставили тело. А душу — вынули.
— И с тех пор вы…
— С тех пор я слежу. И слышу.
Она посмотрела вглубь склада. Куда-то в тень между балками.
— А здесь — что?
— Здесь портал.
— Не говорите глупостей.
— Это не глупость. Это — место, где реальности соприкасаются. Когда свет и тень равны, когда тишина глубже шума — оно открывается. Только не дверь. А разлом.
— И вы его видели?
— Да.
— Когда?
— Вчера. В три часа ночи.
— А они?
— Вышли трое.
— И что вы сделали?
— Снял.
Он достал из плаща старую камеру — не цифровую. Как у неё.
— Вы… всё ещё снимаете?
— Без плёнки не остаётся доказательств.
Он передал ей снимок.
Она взяла. На фото — пространство между стойками. Там, где должен быть пустой пол. Но не был.
Что-то стояло.
Высокое, с изогнутыми членами, без лица. Только контур. И от каждого — длинные тени, уходящие не туда, куда должен падать свет.
— Это… невозможно, — прошептала она.
— Возможное — это то, что вы уже знаете. Это — то, что не хотите знать.
Она подняла глаза.
— И что теперь?
— Теперь вы видите. Значит, вы — мишень.
— Что им нужно?
— Чтобы вы перестали видеть. Чтобы вы сказали: «это сон», «это галлюцинация», «я схожу с ума». Как только вы скажете — они войдут.
— А если не скажу?
— Тогда будут приходить. И вы должны будете встречать их.
— Снимать?
— Смотреть. Только смотреть.
Он протянул ей второй снимок.
— Возьмите. Это — ваш ключ.
На обратной стороне — надпись карандашом: «Кто видит — остаётся. Кто отворачивается — уходит. Ты ещё здесь?»
— Я не вернусь.
— Вернётесь. Скрип не отпустит.
— А если я закрою окна? Уеду?
— Они придут в мечтах. В отражениях. В шуме холодильника. Вы не спрячетесь. Только посмотрите им в глаза и скажите: «Я вижу вас».
Она спрятала снимки в карман.
— А вы? Останетесь?
— Я здесь до тех пор, пока есть хоть один, кто слышит скрип.
— А если вы исчезнете?
— Тогда найдёте мои снимки. Внутри — ответ.
Он отошёл к двери.
— Идите. До темноты — час. Они не любят, когда выходят в свет.
Она встала.
— Виктор.
Он обернулся.
— Скажите, что вы — реальны.
— Я не могу. Потому что даже я не знаю. Я был, я остался, я помню. Но кто знает — быть может, и я — только тень того, кто смотрит.
Она вышла в ту же дыру в сетке. На улице уже моросило.
Обернулась. В окне склада — мелькнул силуэт. Высокий. Стоит. Смотришь.
Она не замедлила шаг.
Дома, в своей квартире, при лампе, она разложила снимки. Протянула руку — к стеклу.
И услышала: скрип.
Слабый. За стеклом.
Она не обернулась.
Сказала:
— Я вижу тебя.
Тишина повисла.
Потом — капля. На подоконнике.
Но дождь уже закончился.
Глава 3 Третья встреча – психиатрическая клиника
Она не хотела возвращаться. Но вернулась.
Не по зову, не по приказу, не из любопытства — по звуку.
Каждую ночь, с тех пор как ушла от склада, скрип возвращался. Не у окна. Внутри. Где-то за ухом. Тонкий, как натянутая струна. Будто кто-то чистит стекло изнутри черепа.
И с каждым разом — ближе.
Она пробовала заглушить: включала музыку, радио, даже запись детского смеха с плейера. Ничего не помогало. Потому что это был не звук. Это было узнавание.
Она стояла у калитки клиники в семь утра. Небо — серое, но без дождя. Стояла, не зная, зачем. Как будто ноги привели сами.
На входе — другая медсестра. Молодая. Симпатичная. Глаза живые.
— Вам кого?
— Я… хотела увидеть одного пациента.
— Фамилия?
— Виктор. Из закрытого отделения.
— У нас нет такого.
— Палата пять. Два года.
— Палата пять не существует. Там ремонтные мастерские.
Ольга замерла.
— А раньше?
— Раньше — да. Но пять месяцев назад всё переименовали. Там сейчас технический блок. Отдел санитарии.
— А документы? Архив?
— Архив — на третьем этаже. Но доступ только у врачей.
— Я была здесь. Много раз.
— Вы — родственник?
— Нет.
— Тогда не могу впустить без разрешения.
Ольга хотела уйти. Но не пошла.
Вместо этого села на лавочку у входа. Ту самую. Где сидела после первой встречи.
И стала ждать.
Через полчаса вышел врач. Седой, в белом халате, с книгой под мышкой.
— Вы давно тут? — спросил, присаживаясь рядом.
— Да.
— Ждёте кого-то?
— Не знаю. Возможно.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Ваше имя — Ольга?
— Да.
— А фамилия?
— Кузнецова.
Он кивнул. Закрыл книгу.
— Я доктор Левин. Заведую архивом. Знаю, кто вы.
Она вздрогнула.
— Меня не должно быть в ваших записях.
— Нет вас в записях. Зато вы — в одном личном досье. Без номера. С пометкой: «Наблюдатель».
— Это невозможно.
— Возможно. Потому что вы — единственная, кто приходил к палате №5, когда её уже не было.
— Но я…
— Вы приходили. Шесть раз. В разные дни. Каждый раз — с одним и тем же блокнотом. Каждый раз — сидели ровно на двадцать пять минут.
— А медсестры? Они же видели меня!
— Они видели пустую палату.
— Вы издеваетесь?
— Нет. Я пытаюсь понять, что с вами.
Он открыл книгу. Страница — с рисунком. Палата. Стол, кровать, окно. И в углу — женщина. В серой кофте. С блокнотом.
— Это — вы.
— Откуда у вас это?
— Нарисовал пациент. Перед тем, как исчезнуть.
— Виктор?
— Вы знаете его имя.
— Он был там. Я с ним говорила!
Доктор Левин закрыл книгу.
— Там не было пациентов два года. С тех пор как закрыли из-за утечки газа. Никаких следов проживания. Только пыль.
— Значит, я…
— Вы что — бредили? Нет. Потому что сегодня ночью вы опять пришли.
— Как — ночью? Я дома сидела!
— Ваша соседка видела: вы в десять ушла, в дождь, без зонта. Возвращались под утро. Мокрая. Молчаливая.
Ольга похолодела.
— Я ничего не помню.
— Потому что вы не засыпаете. Вы — в переходе.
— Что это значит?
— Вы между двумя мирами. Вы видите то, что скрыто. Но за это платите памятью.
— А Виктор?
— Он был. Но не здесь, не как пациент. Он — проводник. Тот, кто остаётся у порога, чтобы предупредить.
— А если он исчез?
— Значит, порог стал шире.
Она схватилась за голову.
— Я слышу скрип.
— Они тоже.
— Они — кто?
— Те, кто живёт между взглядами. Кто появляется, когда вы моргаете. Кто крадёт отражения.
— Почему я?
— Потому что вы смотрите. Даже когда никто не просит.
Доктор встал.
— Пройдёте ко мне? Есть кое-что, что вы должны увидеть.
Архив занимал полуподвальное помещение. Стеллажи до потолка, коробки, старые папки. Запах — пыль, бумага, ладан.
Он провёл её к столу. Поставил проектор.
— Это — съёмки с камер. Из коридора. Той самой палаты.
На экране — пустой коридор. Часы — 14:03.
— Сейчас начнётся, — сказал Левин.
Через секунду — тень. Она не вошла. Она появилась. В центре кадра. Женщина в сером. Держит блокнот.
— Это — я, — сказала Ольга.
— Да. Вы идёте к палате. Открываете дверь. Заходите.
На экране она исчезает в комнате.
— А теперь — камера внутри.
Изображение рванулось. Мерцание. И — комната. Та самая. С жёлтыми шторами. С кактусом.
Она сидит.
Ольга впилась пальцами в стол.
— Но я… я не могла туда попасть! Камеры же были выключены!
— Она включилась только на сорок секунд. Без команды.
На экране — она сидит и что-то пишет. Потом поднимает голову.
Говорит: — Виктор.
И из угла — он. Выходит из полумрака. Садится. Говорит что-то.
Губы не двигаются. Но она слышит.
— «Вы первый, кто меня слышит».
Потом — резкая помеха. Экран гаснет.
— Это всё?
— Это — всё, что осталось.
— А дальше?
— Вы уходите. А через пять минут — камера снова мертва.
— Значит, я была там. Я была реальна.
— Вы были. Но не в этом времени.
— Что?
— Вы заходите в прореху. Там, где времена накладываются. Где прошлое и будущее соприкасаются. Вы видите то, что уже было… или будет.
— А Виктор? Он — жив?
— Он — был. Реальный человек. Терапевт. Работал здесь. Погиб в пожаре. В той самой палате.
— Когда?
— Три года назад.
Ольга задохнулась.
— А его жена?
— Исчезла раньше. Никто не нашёл.
— И он остался?
— Чтобы предупредить других.
— А я?
— Вы — откликнулись. Вы стали следующей.
— Следующей кем?
— Наблюдателем.
Он открыл ящик. Достал папку.
— У нас есть ещё один снимок.
Подал ей.
На фото — она. Сидит на лавочке у клиники. С блокнотом. Лицо бледное. Глаза — расширены.
А за спиной — высокая тень. Без черт. С одной рукой, вытянутой к её плечу.
— Это было вчера, — сказал Левин. — Но вы этого не помните.
— Нет.
— Они приближаются.
— Что мне делать?
— Снимайте. Записывайте. И не прекращайте видеть.
— А если сдамся?
— Тогда станете тихой. Как все. Сядете в автобус, пойдёте в магазин, будете улыбаться, не чувствуя. И однажды проснётесь — с пустыми глазами.
Она встала.
— Я не хочу этого.
— Тогда уходите. Но помните: даже если закроете дверь, окно — всегда открыто.
— Почему вы мне это показываете?
— Потому что я сам был на вашем месте.
— Что?
— Я тоже слышал скрип. Двадцать лет назад. Но испугался. Бросил работу. Ушёл.
— И?
— На следующий год перестал слышать.
— Это — победа?
— Это — поражение. Я стал… пустым. Как те, кого не вижу.
Она смотрела на него. В глазах — тень. Глубокая. Но не чужая. Скорее — старая. Зарубцеванная.
— Вы хотите, чтобы я сделала то, на что вы не решились?
— Да.
— А если я провалюсь?
— Тогда я возьму ваш блокнот. И начну читать.
Она кивнула. Забрала снимки. Вышла.
На улице светило солнце.
Она присела на лавочку. Открыла блокнот. Первая запись: «Первая встреча».
Рука дрожала.
Достала ручку.
Написала: «Третья встреча. Они существуют. Я вижу. Я остаюсь».
Подняла глаза.
В окне третьего этажа — силуэт.
Седой врач стоит. Смотрит.
Потом медленно поднял руку. Будто прощается.
Она кивнула.
И ушла.
Но знала: вернётся.
Потому что скрип опять начался.
На этот раз — в телефоне.
Когда экран гас.
Между светом и тьмой.
Глава 4 Четвёртая встреча – крыша городского парка
Она не пришла, чтобы встретиться с ним.
Просто гуляла.
Побежала по привычке — по утрам, когда кошмары цеплялись за одеяло, она надевала кроссовки и шла без цели. Куда глаза глядят. Только бы не вспоминать. Только бы не слышать этот скрип — в ушах, в стенах, в зеркалах.
Но ноги привели на крышу парка.
Ту самую. Стеклянную, как лёд. Где в солнечные дни рисовали тени от качелей, а в пасмурные — казалось, будто ступаешь по облаку.
Она остановилась у перилла. Ни ветра. Ни голосов. Только гул города внизу — тихий, как дыхание спящего.
— Вы опоздали, — раздалось сзади.
Она обернулась.
Он сидел на скамейке в углу. В том же плаще. С той же шляпой, будто подобрал её с земли после дождя.
— Виктор, — сказала она. — Я думала, вас забрали.
— Я не ухожу. Я выбираю, когда появляться.
— А здесь — почему?
— Здесь хорошо слышно.
— Что?
— Как они ходят по стеклу.
Она посмотрела на крышу. Ни царапин. Ни пятен. Ни теней.
— Здесь никто не был.
— Был. Вчера ночью.
— Вы были здесь?
— Нет. Я был везде.
Она села. Не рядом. Подальше. Как будто расстояние спасёт.
— Почему вы снова рядом со мной?
— Потому что вы начали записывать.
— Это опасно.
— Опасно — молчать.
Она достала блокнот. Пальцы дрожали.
— Вы знаете, что я пишу?
— Знаю. Каждое слово.
— А если я ошибаюсь?
— Тогда они не появятся.
— А если нет?
— Тогда появлюсь я.
Она посмотрела вниз. Через стекло — люди. Шаги. Зонты. Лица, как маски. Ни один не поднимает глаз.
— Я боюсь, — сказала она.
— Я знаю.
— Почему они не видят вас?
— Потому что я — не человек. Я — вызов. Я — ошибка в их порядке.
— А я?
— Вы — зритель. Последний, кто ещё смотрит.
Ветер неожиданно усилился. Лёгкие порывы, будто кто-то дышал рядом.
— Слышали?
— Да.
— Это не ветер.
Она кивнула.
— Они приближаются.
— Знаю.
Он достал из плаща маленькое зеркало — круглое, в потускневшей оправе.
— Возьмите.
— Зачем?
— Чтобы увидеть то, что за спиной.
— Я боюсь смотреть.
— Тогда не смотрите. Но помните: кто не смотрит, тот исчезает.
Она взяла. Посмотрела.
В отражении — не она.
Там стояла она же, но с пустыми глазами. Стояла рядом. Улыбалась. Касалась собственного плеча.
Она резко опустила зеркало.
— Это — я?
— Это — вы, если остановитесь.
— Откуда вы берёте такие вещи?
— Меня не спрашивают. Я находил.
— Где?
— Там, где теряют.
Молчание.
— А вы сами смотритесь?
— Нет.
— Почему?
— Я уже знаю, кем стал.
Она сжала зеркало. Холод металла проникал в кожу.
— А если я сейчас уйду? Навсегда? Сдам блокнот, фото, уеду в другую страну — перестану смотреть, перестану слышать — они отпустят меня?
— Нет.
— Почему?
— Потому что вы уже видели. А кто видел, тот остаётся в игре. Даже если сбежит. Даже если забудет.
— Но я могу попытаться…
— Вы уже пытаетесь. Каждую ночь вы засыпаете, надеясь не проснуться. Каждое утро вы включаете свет, чтобы не слышать скрип. Но вы всё равно слышите.
— Да.
— Значит, вы не отпустили.
Она опустила голову.
— А если я хочу вернуть свою жизнь? Простую. Спокойную. Без теней, без шепотов, без зеркал, которые лгут…
— Тогда вам нужно перестать видеть.
— Как?
— Забудьте. Закройте окна. Не смотрите в отражения. Не читайте своих записей. Перестаньте спрашивать: «Кто там?»
— А если не смогу?
— Тогда вы — моя смена.
— Что?
— Я ухожу. Скоро. А вы — остаётесь.
— На крыше?
— Везде. Где бы ни был прорыв. Где бы ни появились они.
— Я не готова.
— Готовность — не нужна. Есть только выбор: смотреть или нет.
Она подняла глаза.
— А если посмотрю — и не выдержу?
— Тогда вас не станет. Лишь тень в плаще. Или зеркало в кармане.
Он встал.
— Почему здесь? — снова спросила она.
— Потому что это последнее место, где видят. Здесь люди смотрят в небо, а не в экраны. Здесь птицы касаются стекла крыльями — и тени остаются живыми.
Она подошла к краю. Внизу — маленькие фигурки. Некоторые смотрят вверх. Большинство — нет.
— А там… — она показала на людей, — кто-то ещё смотрит?
— Может быть. Но они не знают, что смотрят.
— А если я крикну?
— Они не услышат.
— Почему?
— Потому что вы говорите на языке, который исчезает.
Она открыла блокнот. Написала: «4. Крыша парка. Виктор сказал: я — следующая».
— Это правда? — спросила, не отрываясь от страницы.
— Да.
— А если я скажу "нет"?
— Тогда я исчезну. А вы — останетесь одна.
— Хуже некуда.
Он почти улыбнулся.
— Вот и хорошо.
Она посмотрела в зеркало. Отражение — её. Глаза — живые.
— Они рядом?
— Да.
— Где?
— За вашей спиной.
Она не обернулась.
Осторожно, не отрывая взгляда от зеркала, подняла его выше.
В отражении — стеклянная крыша. И на ней — трое.
Стоят. Не как люди. В их формах — что-то чужое. Линии тел неестественны: шеи слишком длинные, пальцы тянутся к полу, как провода. Их лица — пустота. Никаких черт, только впадины, куда глаза должны быть.
Одна из фигур подняла руку.
Направила на неё.
Она почувствовала — не прикосновение, а давление. В виске. Под кожей. Будто что-то просачивается внутрь.
— Я вижу вас, — прошептала она.
Фигура замерла.
— Я вижу вас! — громче.
Они отступили. Медленно. Как дым.
— Пока не сработало, — сказал Виктор. — Но вы оставили след.
— Что теперь?
— Теперь они знают: вы не спите.
— А вы? Вы боитесь?
— Я уже ничего не боюсь. Я проиграл. Но игра продолжается.
Он подошёл к краю. Посмотрел вниз.
— А если прыгнуть? — спросила она.
— Это ничего не изменит.
— Почему?
— Потому что падать — это всё равно смотреть вниз. А они — сверху.
Он отошёл.
— Я ухожу, — сказал.
— Навсегда?
— Для вас — да.
— А когда я снова услышу голос?
— Не мой. Кто-то другой придет. На лавочке. У озера. Под землёй.
— Кто?
— Тот, кого вы назовёте.
— Как?
— Напишите в блокноте: «Я готова».
— И он придет?
— Придёт. Но не такой, как я.
Она кивнула.
— Виктор.
Он остановился.
— Спасибо.
— Не благодарите. Я не спас вас. Я только указал на дверь.
— А если я закрою её?
— Тогда они войдут через окно.
Он сделал шаг.
И исчез.
Не ушёл. Не скрылся за углом. Просто — исчез. Как будто его никогда не было.
Она осталась одна.
Крыша — тихая. Люди внизу — суетятся.
Она сжала зеркало. Посмотрела вниз.
В отражении — всё ещё трое. Но дальше. Вдоль периметра.
Стоят. Ждут.
Она глубоко вдохнула.
Прошептала:
— Я вижу вас.
Никто не услышал.
Но скрип — смолк.
Ненадолго.
Она знала: это только начало.
Засунула зеркало в карман. Закрыла блокнот.
И пошла домой.
Не оглядываясь.
Но чувствуя — спиной — как они шагают.
Тихо.
По стеклу.
Глава 5 Пятая встреча – финальная ловушка
Она не звала. Но он пришёл.
Не в плаще, не с шляпой, не из тени.
Он сидел за её кухонным столом.
С чашкой чая. Той самой, фарфоровой, с трещиной у ручки. Та, что досталась от матери.
Она остановилась в дверях. Дыхание — с перебоем.
— Я не открывала дверь, — сказала.
— Я и не ждал, что откроете, — ответил он.
Голос — как раньше. Только глубже. Без хрипоты. Без сомнения.
— Это вы? Или… они?
— Я. Пока что.
— Почему здесь?
— Потому что вы написали.
— Что?
— В блокноте. Последнюю страницу. «Я готова».
Она не помнила.
Но знала — это правда.
Ночью. В три часа. Перо дрожало. Слова вышли сами. Без мысли. Без выбора.
— Я не хотела, — сказала.
— Да. Но вы сделали.
Он отпил чай.
— Он холодный, — добавил. — Как и всё у вас.
— Что вы имеете в виду?
— Дом. Тепло. Еда. Вы его не греете. Не живёте. Только ждёте.
— А вы?
— Я — не живу.
Она села напротив.
— Тогда зачем пришли?
— Чтобы дать выбор.
— Какой?
— Пойти с ними — или остаться.
— Это не выбор. Это шантаж.
— А вы думали, что правда раздаётся в подарок?
Она отвела взгляд. За окном — сумерки. Ни дождя. Ни ветра. Только тишина, как перед ударом.
— Они рядом?
— Они всегда рядом. Но сейчас — особенно.
— Почему?
— Потому что вы перестали прятаться.
— Я вела дневник. Снимала. Говорила вслух.
— И каждый раз — теряли день. Или два. Или воспоминание.
— Вы знаете?
— Я вижу. Вы уже трижды забывали, где оставили ключ от склада.
— Я его больше не использую.
— Но ходите туда.
Она схватилась за голову.
— Нет…
— Да. Каждую ночь. Вы выходите. Шагаете по ржавым листам. Стучите по стенам. Кричите: «Я здесь!»
— Я этого не помню.
— Потому что они забирают время. Потом — голос. Потом — глаза.
— А вы? Почему вы не исчезли?
— Я не сопротивляюсь. Я принимаю.
— Принимаете — что?
— Что я не человек.
Она замерла.
— Что вы такое?
— Тень, которую не стерли. Голос, который не заглушили. Остаток памяти.
— А если я… перестану?
— Перестанете смотреть — вы станете как все. Улыбнётесь в магазине, спросите про погоду, заснёте с включённым телевизором — и проснётесь без прошлого.
— А если продолжу?
— Тогда однажды вы не вернётесь домой.
— Куда?
— На другую сторону.
— Там — что?
— Правда.
— А ложь?
— Это всё, что у вас есть сейчас. Мир. Дом. Чай.
Она посмотрела на чашку. Пар не идёт. Листья застыли.
— Вы ведь не пьёте.
— Нет.
Она встала. Подошла к окну.
За стеклом — город. Огни. Машины. Люди.
И вдруг — один. На тротуаре. Остановился. Посмотрел вверх.
На её окно.
Глаза — чёрные.
Она отпрянула.
— Он видит меня?
— Видит.
— А вы? Вы его видите?
— Я вижу десятерых. За каждым окном.
— Почему я? Почему именно я?
— Потому что вы не отводите взгляд. Потому что вы читаете старые письма матери. Потому что плачете, когда слышите колокольный звон. Потому что вы не заменили раму на пластик — оставили дерево.
— Это важно?
— Да. Древесина дышит. А пластик — скрывает. Там, за ним, они чувствуют себя свободнее.
Она сжала подоконник.
— Что мне делать?
— Решить.
— Я не готова.
— Никто не готов. Но вы — последняя, кто ещё может выбирать.
— А если выберу — остаться здесь?
— Тогда вы будете слышать. Каждый вечер. Каждую ночь. И однажды проснётесь — с зеркалом вместо лица.
— А если пойду?
— Тогда — тишина.
— Это хорошо?
— Это — правда.
Она пошла в комнату. Достала блокнот. Открыла последнюю страницу.
Там, где было «Я готова», теперь — другие слова.
Рукой не её.
«Они уже в доме. Не смотри под кровать. Не открывай шкаф. Они любят, когда ты боишься. Скажи: "Я вижу вас". И не останавливайся.»
— Это вы написали?
— Нет. Это — тот, кто будет после меня.
— Кто?
— Вы.
Она бросила блокнот.
— Я не хочу быть вами!
— Я и не хотел. Но вот я — здесь.
Тишина.
Где-то в квартире — капает вода. Из крана? Нет.
Слишком редко. Слишком чётко.
Кап.
Кап.
Кап.
Как пульс.
— Это — внутри?
— Нет. Это — на полу.
Она посмотрела вниз.
Под столом — тень. Не её. Она лежала не туда, куда должен падать свет.
И была слишком плотной.
Она не открыла рот. Просто сказала:
— Я вижу вас.
Тень дрогнула.
— Я вижу вас! — громче.
Тишина.
Кап.
Кап.
Она схватила зеркало. Вскочила на стул. Заглянула под люстру.
Там — ничего.
Обернулась к столу.
Он исчез.
Чашка осталась. Холодная.
— Виктор!
Ни ответа. Ни движения.
Она выбежала в коридор. Закрыла дверь. Заперла.
Потом — в ванную.
Повернула зеркало лицом к стене.
— Не смотри, — сказала ему. — Не смотри.
И — снова в кухню.
Села. Сжала руки.
И прошептала:
— Я вижу вас.
Три раза.
Как он учил.
Тишина.
Потом — стук.
Не в стене.
Внутри стены.
Как будто кто-то переползает между слоями штукатурки.
Она встала. Подошла.
Приложила ухо.
— Я вижу вас, — сказала.
Стук стих.
Она вернулась к столу. Открыла блокнот. Написала:
«Пятая встреча. Он сказал — конец. Но он лгал. Конец не приходит. Он просто становится другим. Я всё ещё здесь. Я смотрю. Я помню. Я — Ольга. И я не отворачиваюсь.»
Дописала.
Сидела.
Слушала.
И знала: они придут.
Не сегодня. Не завтра.
Но придут.
И она — будет ждать.
С зеркалом в кармане.
С дневником под подушкой.
С именем на губах.
И со скрипом в сердце.