«Машка, детка, мы с тобой душа в душу! Родные люди! Да я б тебе и волосок с головы не дал упасть!» — дядя Захар, устроившись на нашей кухне, изливал мне потоки родственной любви. — «Ты только пойми меня правильно, мне тоже где-то жить надо. А эти три метра — это ведь не просто метры, это память о моей матери, твоей бабушке!»
Вся эта сцена выглядела не просто фальшиво, но и донельзя комично. Я же, глядя на него, думала: «Вот же артист! Оскара ему за лучшую мужскую роль, не меньше!»
За последние полчаса он успел трижды всплакнуть, дважды поклясться здоровьем своей дочери, с которой, кстати, уже давно не разговаривает. И даже раз попытался пасть на колени, но тут же одумался, узрев, сколь сомнительна чистота линолеума.
«Дядя Захар, — спокойно произнесла я, — обойдемся без антрактов. Три года назад, когда бабушка оставила мне эту квартиру, вы сказали: „Машка, живи спокойно, мне от матери ничего не надо, я всем обеспечен“. Помните?»
Он на мгновение сник, словно опешив, но тут же воспрянул с новой силой:
«Так это я тогда на эмоциях был! Похороны же, горе! А сейчас я трезвым умом мыслю!»
Все началось месяц назад, когда мы с Олегом решили, что пора сменить наш быт. Жили мы в бабушкиной квартире, перешедшей ко мне по наследству. Не место красит человека, а человек место – гласит пословица, и бабушка, всю жизнь хранившая этот дом, была тому подтверждением. Но район… сам район оставлял желать лучшего.
На третьем этаже, прямо под нами, сосед Николай устроил птичий двор. Запах, перья и вечная грязь проникали всюду, а петушиное кукареканье на рассвете заменило нам назойливые будильники. Этажом выше обитал тихий алкоголик Славка, который не всегда добирался до родной жилплощади, предпочитая горизонтальное положение на лестничной площадке.
Почтальон, к слову, после пары таких "сюрпризов" и вовсе перестал подниматься к нам.
Я же в то время носила под сердцем четвертый месяц. И вот, сижу я, смотрю в окно на нашу детскую площадку, заваленную мусором, и думаю: "Неужели мой ребенок будет здесь играть? Неужели его первым словом будет не "мама", а что-то из репертуара нашего соседа с четвертого этажа? А петухи, эти пернатые будильники, и вовсе не дадут ему покоя".
С покупателями нам, признаюсь, невероятно повезло.
Нашлась пара – Вика и Стас. Милые, но весьма эксцентричные. Куры на соседском балконе их ничуть не смущали, ведь у них самих жили игуаны. Мы уже почти оформили сделку, как вдруг на горизонте появился дядя Захар со своими тремя квадратными метрами.
По документам, как ни странно, ему действительно принадлежала крохотная доля в квартире. Как это произошло – отдельная, запутанная история. Бабушка, в свое время, прописала его, когда он в очередной раз остался без крыши над головой после развода.
Затем он снова женился, переехал, но выписываться, разумеется, не стал.
"Олег всё понимает", — продолжал дядя Захар, сменив тактику. "Мы с ним уже все решили, по-мужски. Он готов компенсировать мне моральный ущерб".
В тот миг меня словно током ударило. О чем Олег мог с ним договориться? О каком, черт возьми, моральном ущербе?
— Что значит «договорились»? — из меня вырвался вопрос, и я ощутила, как земля уходит из-под ног.
— Ну… — дядя запнулся, поняв, что выдал лишнего. — Мы просто обсуждали справедливую компенсацию. Семьсот тысяч — это ведь не астрономическая сумма для вашей молодой семьи?
— Семьсот тысяч за три метра в квартире, которая целиком стоит два с половиной миллиона?
Я выхватила телефон и набрала Олега. Муж ответил после пятого гудка. И по голосу я тут же поняла — он знает, зачем я звоню.
— Маш, давай вечером поговорим, — начал он.
Но я его перебила, голос дрожал от начинающейся ярости:
— Приезжай домой сейчас же!
— Но я на работе, — неуверенно промямлил Олег.
— Олег, если ты не будешь здесь в течение получаса, мой следующий звонок будет твоей маме. И я ей расскажу, как дорогой сыночек распоряжается семейными финансами! — пригрозила я, чувствуя, как внутри закипает гнев.
Я знала, что мама — его слабое место. Да и я сама никогда не питала к ней особой теплоты. Но другого способа повлиять на мужа в тот момент я не видела. И это сработало.
Олег замолчал, а потом тяжело вздохнул:
— Еду.
Дядя Захар тем временем продолжал своё выступление, но я его уже не слышала. Я была поглощена мыслью о том, что мой муж, человек, которому я доверяла больше всего на свете, вел какие-то тайные переговоры за моей спиной касательно моей квартиры. И наших денег!
Олег приехал через двадцать пять минут. Он вошел в квартиру, увидел дядю Захара и меня, и по его лицу стало ясно — он всё понял.
— Маш, послушай, — начал он, стягивая куртку. — Я просто не хотел тебя расстраивать. Ты же в положении, врач сказал избегать стрессов.
— То есть лучше было за моей спиной решать вопросы с моей квартирой? — я изо всех сил старалась не повышать голос.
— Это наша квартира, — поправил Олег, словно это было очевидно.
— Нет, дорогой, — возразила я, вновь обретая твердость. — По документам — это моя квартира. Бабушка оставила её мне. И решать, что с ней делать, тоже буду я.
Дядя Захар, ощущая, как воздух становится густым от напряжения, решил подбросить поленьев в уже разгорающееся пламя:
— Вот видишь, Машенька, какой у тебя супруг заботливый! Не хотел тебя тревожить! А ведь мог бы и через суд, не забудь!
Я обернулась к нему, словно в рапиде.
— Идите.
— Что? — дядька замер, ошеломленный.
— Идите через суд, — повторила я, вложив в голос нотки стали. — Там вам доходчиво растолкуют, чего на самом деле стоят те ваши три метра.
— Но это же несправедливо! — возмутился он, театрально вскинув руки.
— А вымогать семьсот тысяч — справедливо? — Я поднялась, сокращая расстояние до двери. — Все, дядя Захар, наш диалог исчерпан. Либо вы принимаете сто пятьдесят тысяч за свою долю, либо встречаемся в зале суда. Где, кстати, непременно всплывет весьма занимательная история о том, как вы три года игнорировали коммунальные платежи за свои три метра.
Лицо дяди залила краска. Видимо, воспоминания о неоплаченной коммуналке оказались слишком яркими.
— Это шантаж! — выдавил он, задыхаясь.
— Нет, это бизнес, — я распахнула дверь. — У вас есть неделя на размышления.
Он вышел, бормоча что-то невнятное про неблагодарную молодежь и угасшее уважение к старшим. Я захлопнула дверь и обернулась к Олегу.
— Теперь поговорим о тебе, — произнесла я, и он съежился, словно провинившийся школьник перед строгим директором.
Разговор выдался долгим и изматывающим. Олег, разумеется, пытался оправдаться, клялся, что действовал из лучших побуждений, не желая меня волновать, и был уверен, что справится сам.
«Понимаешь, — он говорил, сидя на диване и измученно теребя подушку, — он приходил ко мне прямо на работу, устраивал жуткие сцены. Грозился, что сорвет всю сделку, что потом раззвонит всем, какая мы паршивая родня. Ну, я и решил: проще заплатить, чтоб отвязаться».
«Но не семьсот же тысяч! — возмущенно воскликнула я. — Это ведь почти всё, что мы скопили на первоначальный взнос на новую квартиру!»
«Я бы взял кредит», — тихо, почти шепотом, произнес Олег.
«Кредит?! — я не выдержала, голос мой дрогнул. — Олег, ты в здравом уме? Брать кредит, чтобы отдать деньги этому… этому шантажисту? И погашать его ты собирался из нашего семейного бюджета?»
«Он ведь твой родственник», — сказал Олег ещё тише, словно оправдываясь.
«Он шантажист, который, по несчастью, приходится мне родственником», — пресекла я его слова.
В итоге мы пришли к согласию: никаких больше решений без меня. Никаких тайных переговоров, никаких его попыток «уберечь меня от стресса». Мы — семья, и решения принимаем вместе.
Дядя Захар появился через три дня. Молча взял сто пятьдесят тысяч, подписал все бумаги и испарился, даже не попрощавшись. Зато потом полгода рассказывал всем нашим и не нашим родственникам, какая я бессердечная, как обобрала родного дядю.