Воспоминания 86-летнего инженера-гидроакустика Алексея Петровича Воронова о секретной советско-французской экспедиции 1977 года на озеро Байкал. Под прикрытием культурного обмена с Жаком-Ивом Кусто, КГБ пытался исследовать аномальные сигналы со дна озера и столкнулся с цивилизацией древних внеземных существ, нашедших убежище в бездне байкальских глубин.
Меня зовут Алексей Петрович Воронов. Сегодня мне восемьдесят шесть лет. Страна, которая дала мне профессию, приказ и эту тайну, давно рассыпалась на карте, как пепел по ветру. Но тайна осталась. Она живёт здесь, в моей ленинградской квартире, где скрип старого паркета по ночам звучит как треск байкальского льда, где запах корвалола смешался с пылью забытых книг, а в тишине за окном мне мерещится тот самый чёрный провал бездны. Она живёт в моих снах — я снова и снова погружаюсь в ледяную воду, и оттуда, из вечной тьмы, на меня смотрят глаза. Без зрачков. Без век. Просто два чёрных зеркала, в которых отражается мой собственный ужас.
В архивах ныне ФСБ, где-то на самой дальней полке, под грифом «Совершенно секретно. Хранить вечно», пылится папка. Дело № 713-Б. Об аномальной активности в акватории озера Байкал. Официально дело не существует. Как не существует и отчёта о той злополучной экспедиции 1977 года. Есть лишь сухие строки дипломатических протоколов о «культурном обмене» с Жаком-Ивом Кусто.
Ложь. Всё было ложью...
Я последний, кто помнит правду. Мои товарищи по той группе давно мертвы. Майор Сидоров из пятого управления умер от сердечного приступа в 1989-м — слишком рано для такого крепкого мужчины. Лейтенант Озеров, наш водолаз, утонул во время учений в Чёрном море через два года после возвращения с Байкала.
Слишком много «несчастных случаев» для одной экспедиции.
Кусто молчал до самой смерти. Но иногда, в редких интервью, в его словах проскальзывали странные фразы: «В пресных водах скрыто больше загадок, чем во всём Мировом океане». Журналисты принимали это за поэтическую метафору. Я знал — это было признание.
Я решил рассказать всё сейчас, потому что на прошлой неделе в новостях мелькнул короткий репортаж: на Байкале пропала группа учёных с частного исследовательского судна. Нашли лишь пустой батискаф на глубине полутора километров, с иллюминатором, раздавленным изнутри. Официальная версия — техническая неисправность. Но я-то знаю: они вернулись. Или, что ещё страшнее, они никогда и не уходили.
***
Всё началось в феврале 1977 года. Звонок на дисковом телефоне в моём кабинете Ленинградского НИИ гидрологии. Голос без имени: «За вами заедут через час». Через шестьдесят минут у подъезда стояла чёрная «Волга» с молчаливым водителем в штатском.
Кабинет на четвёртом этаже здания на Литейном. Тяжёлая дубовая дверь без таблички. Внутри — полковник с усталым лицом и глазами, которые, казалось, давно перестали удивляться чему-либо в этом мире. Он назвался «товарищем Сергеевым» и сразу перешёл к делу.
— Ваша диссертация об аномальных звуковых сигналах на больших глубинах привлекла наше внимание, — сказал он, выпуская струю дыма из папиросы. — Скоро в СССР прибудет Жак-Ив Кусто. Политбюро дало добро на его экспедицию на Байкал. Но у нас есть свой интерес.
Он открыл папку. Внутри — зернистая фотография, сделанная с бокового ракурса. На дне — три огромные вытянутые тени длиной метров по тридцать. Слишком плавные, слишком органичные, чтобы быть подлодками. А рядом, отмеченная красным кружком, — точка. Наш глубоководный аппарат «Пайсис», пропавший в 1975 году с экипажем из трёх человек.
— По официальной версии — техническая неисправность, — продолжил полковник. — А это... — его палец обвёл тени, — то, что было рядом с ним за пять минут до потери связи. Гидроакустик успел передать лишь одну фразу: «Они не животные. Они...» Связь оборвалась.
Я смотрел на снимок, и мой научный ум отказывался верить. Ни одно живое существо не выдержит давления на такой глубине.
— Аппаратура Кусто позволит нам увидеть то, что мы можем только слышать. Ваша задача — установить свои датчики и записывать всё. Любые сигналы, любые аномалии. И докладывать лично майору Сидорову.
Он пододвинул ко мне бланк подписки о неразглашении. «Предупреждён об ответственности по статье 58». Я взял ручку. Пальцы дрожали. Я понимал: моя спокойная жизнь инженера закончилась в тот самый миг.
— Француз думает, что едет снимать нерпу и изучать экосистему. Пусть так и думает. Он — наше окно в другой мир. Ваша задача, товарищ Воронов, — не дать этому окну захлопнуться и понять, кто смотрит на нас с той стороны.
***
Иркутск встретил нас морозом, таким сухим и колючим, что воздух превратился в мириады ледяных игл. На аэродроме уже кипела работа: французы в синих фуфайках с нашивкой «Калипсо» разгружали оборудование. И среди них — он. Капитан Кусто. Ниже ростом, чем я представлял, но от него исходила такая энергия, что он казался центром вселенной. Его лицо, обветренное всеми ветрами мира, светилось неподдельным восторгом. Он был как ребёнок, получивший в подарок целое озеро.
До Листвянки мы добирались на военных «Уралах». И впервые увидел его — ледяной панцирь Байкала, простирающийся до горизонта. Лёд был иссиня-чёрным, прозрачным, и сквозь его толщу, как сквозь тёмное стекло, угадывалась бездонная глубина. Местами его прорезали гигантские трещины, разломы, которые с оглушительным треском появлялись прямо на глазах. От этого зрелища веяло первобытной, нечеловеческой мощью.
Лагерь разбили прямо на льду над одной из самых глубоких точек. В центре зияла огромная майна — прямоугольная прорубь размером с небольшой дом, из которой валил густой пар. Вокруг суетились люди, гудел генератор, скрипел снег под ногами — обычная атмосфера полярной станции. Но стоило отойти на сто метров, и все звуки стихали, поглощённые звенящей тишиной ледяной пустыни.
Первые дни ушли на подготовку. Я монтировал свою аппаратуру под бдительным оком Сидорова — молчаливого, крепкого мужчины с лицом, не способным выражать эмоции. Один гидрофон мы закрепили на корпусе «блюдца» — маленького батискафа Кусто, похожего на летающую тарелку.
Вечерами в кают-компании Кусто с кружкой чая рассказывал о своих приключениях. Он был одержим познанием, и эта страсть была заразительной. Он расспрашивал местных рыбаков о байкальских легендах. Старый бурят Баир долго молчал, а потом тихо сказал:
— Байкал — не озеро. Байкал живой. У него есть хозяева. Они спят на дне. Не любят, когда их тревожат железом.
Французы улыбались, принимая это за фольклор. Сидоров хмыкнул. А я запомнил взгляд старика. В нём не было сказки. В нём жил страх, передававшийся из поколения в поколение.
***
Я сутками не отходил от аппаратуры. Первые два дня — обычный звуковой фон: треск льда, шорох миллиардов рачков эпишур. Всё в пределах нормы. Я уже начал думать, что вся эта затея — паранойя комитета.
А потом, на третью ночь, я его услышал.
Низкочастотный импульс. Очень слабый. Повторяющийся с идеальной периодичностью — раз в тридцать семь секунд. Он не был похож ни на геологическую активность, ни на звук животного. Это был чистый, математически точный сигнал, словно метроном, отсчитывающий время в сердце бездны.
Я доложил Сидорову. Он молча выслушал, глядя на дергающуюся стрелку самописца.
— Продолжайте наблюдение.
На следующий день началось первое глубоководное погружение. Кусто и пилот Альбер Фалько спускались на глубину триста метров. Я сидел в палатке в наушниках. Связь осуществлялась по гидрофонному кабелю. Я слышал их спокойные переговоры. И тот странный ритмичный сигнал со дна.
И в тот самый момент, когда люк загерметизировался и аппарат начал погружаться, сигнал исчез.
Наступила абсолютная мертвая тишина. Не было слышно даже фонового шума от ракообразных. Словно кто-то огромный внизу затаил дыхание. Словно они поняли, что мы идём.
Погружение проходило штатно. Голоса Кусто и Фалько звучали спокойно. А я сидел, вцепившись в край стола, и слушал тишину. Не просто тишину — вакуум. Пустоту. Мои приборы, которые ещё час назад рисовали живую картину звукового ландшафта, теперь показывали почти прямую линию. Озеро такого размера не может быть абсолютно тихим. Эта тишина была сродни той, что наступает за мгновение до взрыва.
— Триста метров. Начинаем горизонтальное движение.
Час они дрейфовали на глубине. Я начал расслабляться. Может, это просто редкое природное явление?
И в этот момент голос Кусто изменился. Восторженность исчезла.
— Альбер, ты это видишь?
— Да, капитан. Что это? Огни?
Они спускались глубже. Триста семьдесят метров.
— Вижу источник света. Господи, это не биолюминесценция. Это структура. Геометрически правильные линии света. Как ночные улицы города, если смотреть с самолёта. Но мы под водой.
У меня похолодели пальцы. Город на дне Байкала.
И тут тишина взорвалась.
Наушники едва не разорвали мне барабанные перепонки. Стрелка самописца подскочила так резко, что согнулась. Это был звук — низкий, вибрирующий, невероятно мощный гул, проникающий не только в уши, но в грудную клетку, в кости, в зубы.
— Что это было? — закричал Фалько.
— Держи аппарат, нас что-то толкает!
Гул прекратился. И в наступившей тишине я услышал новый звук. Тихий скрежет. Словно кто-то водил металлом по металлу.
— Капитан, смотрите! Слева по борту!
Пауза. Вечность.
— Мон дье! Они здесь! Они огромные!
— Опишите, что вы видите! — крикнул я в микрофон.
— Это гуманоиды, — медленно ответил Кусто. — Ростом метра три. Серебристая гладкая кожа. Длинные конечности. Большие вытянутые головы. У них нет скафандров. Они просто плывут в воде. Их трое.
Мой мозг отказывался воспринимать. Трёхметровые гуманоиды на глубине четырёхсот метров без аквалангов. Это нарушало все законы физики.
— Они окружают нас. Движутся с невероятной скоростью и грацией. Словно вода для них не преграда.
И тут случилось самое страшное. Резкая боль в висках, словно в голову вбили раскалённый гвоздь. В ушах зазвенело, и в этом звоне возникла мысль. Не моя. Чужая. Холодная, как байкальский лёд, и острая, как хирургический скальпель. Она состояла из одного слова, но в нём была целая вселенная приказа и презрения:
«Уходите»!
— Всплываем! — скомандовал Кусто. — Полный вперёд!
Но двигатели не работали.
— Мы обесточены! Мы падаем!
Датчик глубины показывал: пятьсот, пятьсот пятьдесят, шестьсот метров. Они падали в бездну.
В этот момент один из существ отделился от других и медленно подплыл к иллюминатору. Прижался к толстому акриловому стеклу тем, что должно было быть лицом. И в аварийной тишине батискафа раздался звук, который уловил мой гидрофон. Тихий, отчётливый стук, словно кто-то вежливо постучал костяшками пальцев в дверь с той стороны. На глубине в полкилометра.
Звук этого стука стал последней каплей, прорвавшей плотину моего научного скептицизма.
В палатку ворвался Сидоров. Его лицо побледнело.
— Что происходит, Воронов?
— Они обесточены. Они падают. И там... там что-то есть.
— Поднять их! Живо!
Лебёдка завыла, наматывая на барабан драгоценные метры троса. И тут снова пришла волна. Но теперь — чистая, концентрированная звуковая ярость. Мои приборы сошли с ума. Осциллограф показывал сплошную стену амплитуды. Самописец забился в конвульсиях. Защитные реле сгорели с сухим треском, и из аппаратуры повалил едкий дым.
Снаружи раздался оглушительный треск — не выдержало стекло в одном из модулей. Люди кричали, зажимали уши, падали на колени. Это была пытка. Атака длилась секунд десять, но мне они показались вечностью.
Потом всё стихло.
— Мы живы! — раздался голос Фалько. — Иллюминатор треснул! Вода поступает!
Батискаф вытащили на лёд. Его вид был ужасен. Корпус покрыт глубокими царапинами, словно его драли гигантскими когтями. А передний иллюминатор, сделанный из сверхпрочного акрила толщиной пятнадцать сантиметров, был покрыт густой сетью трещин, расходящихся из одной точки. Из него сочилась вода.
Люк открыли. Из него вывалились Кусто и Фалько, бледные, дрожащие. Кусто посмотрел на нас диким взглядом, потом на своё искорёженное детище и произнёс:
— Там, в воде, были глаза.
Все замерли. Ужас на его лице был так явен, что передался всем вокруг.
И в этот момент произошла трагедия. Лебёдка издала скрипучий звук. Трос, на котором висел батискаф, провис. Опора, вмороженная в лёд, треснула.
— Трос соскочил с ролика! — закричал техник.
— Озеров! Страховочный пояс. Быстро в воду!
Молодой лейтенант без колебаний облачился в гидрокостюм. Проверил страховочный фал. Перекрестился украдкой и шагнул в чёрную воду.
Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать.
— Товарищ майор, он дергается! Очень сильно!
Фал натянулся, как струна. Солдат едва удерживал его.
— Тащите его! Все вместе!
Несколько человек схватились за верёвку. Но она не поддавалась, будто на другом конце был не человек, а что-то весом в несколько тонн. И тут мы увидели. В чёрной воде майны. Прямо под поверхностью. Мелькнуло что-то огромное и серебристое. Длинная конечность, похожая на руку, обвила тело Озерова и с нечеловеческой силой потянула его вниз. Раздался короткий булькающий крик — и оборвался. Толстый канат лопнул с сухим звуком, похожим на выстрел. Его конец хлестнул по льду.
На поверхности воды расплылось тёмное пятно. Кровь. Она не смешивалась с водой, а сворачивалась на морозе, превращаясь в жуткие бурые хлопья.
Лейтенант Озеров, двадцать пять лет. Весёлого парня из Севастополя, который ещё утром рассказывал анекдоты, на наших глазах утащило в бездну.
Сидоров стоял, глядя на чёрную воду. Его лицо превратилось в каменную маску, но в глазах плескался неподдельный животный страх. Он подошёл к иллюминатору, провёл рукой по треснувшему стеклу — на пальце остался едва заметный серебристый налёт, похожий на ртуть. Он посмотрел на этот налёт, потом на нас. Его голос прозвучал тихо, но так, что его услышали все:
— Никто ничего не видел. Произошёл несчастный случай. Экспедиция продолжается, но по нашим правилам.
***
Следующие часы прошли как в дурном сне. Французская команда была в глубоком шоке. Кусто сидел на ящике и невидящим взглядом смотрел на чёрную воду майны. Он видел акул, гигантских кальмаров, ярость океана — но ничто не могло подготовить его к холодной, расчётливой и совершенно чуждой злобе, таившейся в глубинах этого замёрзшего озера.
Сидоров действовал быстро. Двое солдат с автоматами Калашникова встали у майны. Тело Озерова исчезло, поглощённое бездной. В холодном уме Сидорова уже формировалась официальная версия: трагическая случайность, отказ оборудования.
Он вызвал меня в свою палатку. Внутри стоял густой запах дешёвого табака и неприкрытого страха. Он налил два стакана чистого спирта.
— Пей!
Я выпил. Огненная жидкость обожгла горло, но не уняла ледяной ужас, поселившийся в животе.
— Рассказывай всё.
Я пересказал всё. Странный сигнал, внезапную тишину, звуковую атаку, чужую мысль, вторгшуюся в мой разум. Я проиграл ему запись металлического стука по корпусу. Он внимательно слушал. Его лицо было непроницаемым, но глаза выдавали бурю эмоций.
— Значит, они разумны, — констатировал он. — Они общаются. Они нападают. И они убили моего человека.
Он ударил кулаком по столу.
— Это уже не научная экспедиция. Это военная операция. Наша задача — захватить или нейтрализовать враждебный объект.
— Захватить? Как? Мы даже не знаем, что это такое!
— Это твоя работа — выяснять. Ты учёный. Мне нужно знать их слабые места.
Атмосфера в лагере резко изменилась. Притворство дружеской совместной экспедиции исчезло. Его сменила напряжённая гнетущая тишина. Люди Сидорова патрулировали периметр в полном вооружении. Французская команда оказалась под домашним арестом.
Кусто вызвали в палатку Сидорова. Я присутствовал в качестве переводчика. Великий исследователь выглядел постаревшим и подавленным. Сидоров был прямолинеен:
— Отныне экспедиция находится под контролем советских военных. Все отснятые материалы и собранные данные должны быть немедленно переданы. Любая попытка связаться с внешним миром будет расценена как шпионаж.
Кусто протестовал. Сидоров терпеливо выслушал, а затем наклонился вперёд:
— Капитан, один из моих людей мёртв. Ваш батискаф почти уничтожен. Мы столкнулись с неизвестной враждебной силой. Ваши международные законы здесь ничего не значат. Вы находитесь на советской территории. Вы будете сотрудничать. Или я не смогу гарантировать безопасность вашей команды. Или вашего знаменитого корабля «Калипсо».
Это была неприкрытая угроза. Сломленный Кусто согласился.
***
Я провёл следующие двадцать четыре часа без сна, изучая записи. Большая часть данных была бесполезна — хаотичная мешанина белого шума. Но были фрагменты, крошечные обрывки информации.
Звуковая волна, которую они использовали, была сложной — многослойный импульс от инфразвука до ультразвука, созданный для резонансного каскада, способного разрушать объекты на молекулярном уровне. Вот почему треснул акрил иллюминатора.
Но я нашёл нечто большее. Стук по корпусу не был случайным. В нём был ритм. Последовательность коротких и длинных ударов. Это был код. Я потратил часы, сверяя его со всеми известными системами кодирования. Ничего не подходило.
И тогда меня осенило: а что, если это не человеческий код? Что, если он основан на чём-то более фундаментальном? Я проанализировал частотный спектр ударов и нашёл кое-что интересное. Каждый удар представлял собой сложный акустический пакет, содержащий частотную сигнатуру. И эта сигнатура соответствовала собственной резонансной частоте титановых сплавов.
Они не пытались сломать корпус. Они пытались с ним связаться. Или вывести из строя электронику. Это означало, что они невероятно развиты. А ещё это означало, что у них есть уязвимое место. Если они действовали по принципу резонанса, значит, их можно было вывести из строя с помощью резонанса. Достаточно мощный встречный хаотичный акустический сигнал потенциально мог перегрузить их собственные биологические системы.
Я представил свои выводы Сидорову.
— Значит, ты говоришь, что мы можем бороться с ними с помощью звука?
— Теоретически да. Но нам нужен мощный излучатель.
Сидоров задумался, жуя незажжённую папиросу. Затем посмотрел на меня с мрачной улыбкой.
— У нас есть такой. Проект «Предвестник». Сверхсекретное акустическое оружие, разработанное в шестидесятых для вызова подводных землетрясений. Проект сочли слишком опасным и свернули. Но один прототип хранится на военной базе недалеко отсюда.
План был безумным. Привезти в лагерь сейсмическое оружие и использовать его против существ, о которых мы ничего не знали. Это было всё равно что использовать ядерную бомбу, чтобы убить комара. Но Сидоров был полон решимости.
На следующий день прилетел огромный вертолёт Ми-6 с гигантским цилиндрическим объектом на внешней подвеске. «Предвестник». Десять метров в длину, два в диаметре — чудовищное творение инженерной мысли, оружие массового поражения, созданное не для уничтожения солдат, а для уничтожения океанов.
Наша задача — опустить его в майну и активировать, когда появятся существа. Нам нужна была приманка. И у Сидорова был план.
— Капитан, — сказал он Кусто, и в его голосе не было и тени сочувствия, — вы снова спускаетесь.
***
Кусто был бледен, но решителен. Он понимал, что у него нет выбора. Он и Фалько должны были спуститься на втором батискафе СП-500. На этот раз аппарат был оснащён моим оборудованием и устройством Сидорова — мощным подводным прожектором с модифицированным стробоскопическим эффектом. Логика была проста: если это глубоководные существа, они могут быть уязвимы к яркому свету.
Перед погружением Сидоров собрал ключевых сотрудников.
— Кусто, вы спускаетесь на глубину пятьсот метров. Включаете стробоскоп и движетесь вдоль впадины. Ваша задача — привлечь их внимание. Быть приманкой. Воронов будет отслеживать акустические сигналы. Как только он обнаружит их присутствие, он подаст сигнал. Затем активируем «Предвестник» на минимальной мощности. Ваша задача — убраться оттуда к чёртовой матери, как только услышите сигнал активации. Ударная волна пойдёт через три секунды.
Это была миссия смертников. СП-500 был исследовательским судном, а не боевой машиной. Ему предстояло спуститься в логово зверей, чтобы вызвать их гнев, а затем попытаться убежать от оружия, способного расколоть земную кору.