Я сидел за аппаратурой. От меня зависела вся операция. Двести метров. Триста. Четыреста. Тишина. Байкал снова затаил дыхание.
На глубине пятьсот метров Фалько включил стробоскоп. Мощные лучи света пронзили темноту.
— Начинаем движение.
Я смотрел на приборы. Прямая линия. Ничего. Минуты тянулись как часы. Десять минут. Пятнадцать. Может, они ушли?
И тут я его услышал. Едва заметное изменение в фоновом шуме. Очень низкая частота на грани восприятия. Но она была там. И она приближалась.
— Объект! — крикнул я. — У меня сигнал. Сектор юго-запад. Расстояние два километра. Движется быстро.
— Сколько их?
— Не могу сказать. Сигнал один, но очень мощный. Как будто что-то огромное.
— Кусто, вы слышали? Отходите к точке эвакуации. Немедленно.
— Мы их видим, — ответил Кусто, и в его голосе слышался трепет. — Мон дье! Он один. И он гигантский. Метров тридцать. Он плывёт прямо на нас.
Мои приборы завыли. Сигнал нарастал с ужасающей скоростью.
— Сигнал! Активация!
— Пуск!
Я услышал низкий нарастающий гул. «Предвестник» входил в рабочий режим. Затем наступила оглушительная тишина на три секунды — и раздался удар.
Это было не похоже на звук. Это было смещение самой реальности. Лёд подо мной дрогнул. Палатка заходила ходуном. Стеллаж с оборудованием рухнул. Меня швырнуло на пол. Я чувствовал, как ударная волна проходит сквозь землю, сквозь моё тело, сотрясая каждую клеточку. Снаружи раздался грохот и треск. По льду пошли новые трещины.
А потом наступила тишина.
Я поднялся на ноги, оглушённый, и бросился к уцелевшему осциллографу. Сигнал от существа исчез. Но и сигнал от батискафа Кусто тоже исчез.
— Кусто! Фалько! Ответьте!
Тишина.
— Они не отвечают, — сказал я Сидорову.
— Лебёдка! Поднимайте!
Трос начал медленно наматываться. Все стояли у майны, вглядываясь в чёрную воду. И вот на поверхности показался СП-500. Он был цел. Ни царапин, ни трещин. Кусто и Фалько лежали без сознания на дне батискафа. На приборной панели лежал бортовой журнал, открытый на последней странице. Там не было ничего, кроме одной короткой фразы, нацарапанной дрожащей рукой:
«Мы вторглись в их мир».
А рядом лежал предмет, которого там быть не могло. Маленький, идеально отполированный чёрный камень, слабо светящийся изнутри ровным холодным светом. Про такой же камень рассказывал старый бурят Баир. Камень, который принёс смерть его оленям. Он был тёплым на ощупь.
***
Тишина над майной была гуще и тяжелее байкальского льда.
Сидоров первым вышел из оцепенения. В его глазах больше не было страха, только холодная, свинцовая ярость.
— Всем в палатку! Без моего приказа никому не выходить!
Он осторожно достал светящийся камень из батискафа. Камень был странно тёплым, как будто держишь в руке живое пульсирующее сердце. Он завернул его в брезент и отнёс в свою палатку. Я последовал за ним.
— Что это, Воронов?
— Не знаю. Похоже на обсидиан. Но он светится. И он тёплый. Это противоречит законам физики.
— К чёрту законы физики! Двое моих людей мертвы. Двое французов без сознания, не понятно, какими они очнутся. У нас есть оружие, способное вызвать землетрясение, но оно даже не поцарапало их. Что нам делать?
Впервые я увидел его растерянным. Система, которой он служил всю жизнь, не давала инструкций на случай трёхметровых подводных гуманоидов и светящихся камней.
Дальше все произошло очень быстро. Кусто и Фалько все-таки пришли в себя, но отказались что-либо рассказывать. С безумным взглядом они стали быстро собирать свои вещи, сообщив, что срочно возвращаются домой.
И действительно: сборы были чуть ли не моментальными. Взяв с собой только личные вещи и самое необходимое, французы покинули лагерь, так ничего и не объяснив. Остался только их инженер Пьер, который заявил, что остается до конца экспедиции.
И в этот момент началось самое страшное.
Это не было похоже на предыдущие атаки. Не было ни звука, ни физического воздействия. Всё началось с головной боли. Тупая ноющая боль в висках быстро нарастала, превращаясь в раскалённый обруч, сжимающий череп. Потом пришла тошнота, исказилось зрение.
Я посмотрел на Сидорова. Он сидел, вцепившись в стол, его лицо было землистого цвета. Он тоже это чувствовал.
Но это было только начало. За физическими симптомами пришло оно. Вторжение. Было такое чувство, будто в твой мозг, в твоё сознание, в самое сокровенное место, где живёт твоё «я», грубо, без спроса, ворвался кто-то чужой.
Я начал видеть образы. Не свои воспоминания. Это были чужие, инопланетные картины. Небо другого цвета, с двумя солнцами: огромным багровым и маленьким белым карликом. Странное иглообразное здание, уходящее в облака, сделанное из материала, похожего на тёмный хрусталь. Пейзажи, где вместо деревьев росли гигантские пульсирующие грибы, а реки текли не водой, а вязкой серебристой жидкостью. И существа. Такие же, как те, что мы видели в воде. Но там, в этих видениях, они не были монстрами. Они были строителями, учёными, поэтами. Я видел, как они силой мысли управляют сложными механизмами, как создают из света и звука невероятные произведения искусства.
Я видел их катастрофу. Багровое солнце начало расширяться, пожирая всё вокруг. Небо загорелось. Хрустальные города плавились и рушились. Я чувствовал их боль, их отчаяние, их горе. Это был конец их мира.
А потом я увидел их бегство. Огромные корабли-ковчеги уносили прочь от гибнущей звезды остатки великой цивилизации. Долгие тысячелетия сна в анабиозе в холодной пустоте космоса. И, наконец, падение. Один из кораблей, повреждённый и сбившийся с курса, входит в атмосферу молодой дикой планеты. Земли. Он пробивает ледяной панцирь и погружается в глубины великого озера. Здесь, в холоде и темноте, выжившие нашли убежище, новый дом. Они спали. Миллионы лет. Пока мы, шумные, примитивные обезьяны, не начали стучать в их дверь своим железом.
Эти видения были не просто картинками. Они были наполнены эмоциями, знаниями. За те несколько минут я узнал о них больше, чем за всю историю человеческой науки. Я понял, что они не монстры. Они беженцы. Выжившие. И Байкал — их последний оплот.
Но вместе с этим пониманием пришёл ужас. Потому что в этих видениях я почувствовал их силу. Их разум был подобен океану, а мой — маленькой капле. Они могли раздавить меня, свести с ума, стереть мою личность одним усилием воли. Это было страшнее смерти.
И тут я услышал крик. Французский инженер Пьер выбежал из палатки. Взгляд у него был безумный. Он бессвязно кричал о звёздах, о доме, о том, что они зовут его. Он бросился бежать в ледяную пустыню. Двое солдат попытались его остановить, но он отшвырнул их с нечеловеческой силой.
Сидоров выхватил пистолет.
— Стой! Или я буду стрелять!
Но Пьер его не слушал. Он бежал к огромной трещине в полукилометре от лагеря. Кричал, что должен вернуться домой, что корабль ждёт его там, внизу. Сидоров выстрелил в воздух. Потом у ног. Пьер продолжал бежать. Сидоров прицелился.
И в этот момент я закричал:
— Не стреляйте!
Сам не знаю, почему я это сделал. Но я понял, что они делают. Они не просто сводят нас с ума. Они проверяют нас. Ищут слабое звено.
Мой крик заставил Сидорова на мгновение опустить пистолет — этого хватило. Пьер добежал до трещины и, не раздумывая, прыгнул в чёрную ледяную воду. Его крик оборвался.
И вместе с этим прекратилась ментальная атака. Головная боль прошла, видения исчезли. Осталась лишь звенящая пустота в голове и горький привкус чужих воспоминаний.
Теперь в лагере царил настоящий ужас. Люди были на грани бунта. Оставшиеся французы требовали немедленной эвакуации. Даже «Предвестник» казался бесполезной игрушкой против врага, который атакует твой разум.
И тогда Сидоров принял самое страшное решение в своей жизни.
***
Вечером того же дня Сидоров собрал оставшихся людей в самой большой палатке. Его лицо было похоже на высеченную из гранита маску.
— Операция провалена, — сказал он без предисловий. — Мы столкнулись с противником, превосходящим нас технологически и биологически. Дальнейшее пребывание здесь равносильно самоубийству. Завтра в шесть утра начинается полная эвакуация лагеря.
В палатке раздался вздох облегчения. Но Сидоров поднял руку.
— Однако мы не можем уйти, оставив всё как есть. Сегодня ночью мы нанесём последний удар. Мы задействуем «Предвестник» на полную мощность.
В палатке воцарилась мёртвая тишина, наполненная ужасом.
— Товарищ майор, это невозможно! — воскликнул инженер. — Активация на полную мощность вызовет мощное локальное землетрясение! Покрытие под нами треснет. Весь лагерь уйдёт под воду!
— Это приказ, — отрезал Сидоров. — Установите таймер. Активация ровно в три часа ночи. К этому времени весь личный состав, кроме меня и Воронова, должен быть эвакуирован на берег.
План был прост и чудовищен. Сидоров хотел обрушить многокилометровую толщу воды и скальных пород на их подводный город, похоронив их заживо. Цена? Цена его не волновала. Он был готов пожертвовать собой, мной и всем лагерем.
Я попытался возразить.
— Товарищ майор, мы не можем этого сделать! Они... они не враги. Они беженцы. Я видел их историю. Мы вторглись в их дом.
Сидоров посмотрел на меня с жалостью.
— Воронов, ты хороший учёный, но плохой солдат. Они убили моих людей. Они представляют угрозу для безопасности Советского Союза. Этого достаточно.
***
Началась лихорадочная подготовка к эвакуации. Люди в спешке собирали вещи. В этой суматохе я понял, что у меня есть только один шанс предотвратить катастрофу. Я должен был поговорить с ними.
Под предлогом сбора оборудования я пробрался в свою палатку. У меня остался один неповреждённый гидрофон и маленький портативный излучатель. Я взял тот самый камень, который Сидоров оставил на столе. Он всё так же слабо светился и был тёплым. Я чувствовал, что это ключ.
Я подключил излучатель к гидрофону и опустил его в небольшую лунку во льду. Потом приложил камень к излучателю. Я не знал, что делать дальше. Я не мог говорить на их языке, но мог посылать им эмоции, образы. Я закрыл глаза и сосредоточился. Я думал о Сидорове, его холодной ярости, об «Предвестнике», о таймере, отсчитывающем последние часы. И чувство сожаления. Я пытался сказать им, что не все мы такие.
Не знаю, сколько я так просидел. Может, час, может, два. Я полностью отключился от внешнего мира. Я был там, в глубине, в их холодном и мрачном мире. Я чувствовал их присутствие, их коллективный разум, который ощупывал мой, изучал, анализировал.
И в какой-то момент я почувствовал ответ. Это были не видения, а чистое знание, проникшее прямо в мой мозг. Они поняли. Они знали о плане Сидорова. И они просили о помощи. Не для себя. Они были готовы умереть, но не покидать свой последний дом. Они просили спасти то, что было для них дороже всего.
Своего ребёнка.
Они показали мне его. Маленький, светящийся, похожий на человеческого младенца, он спал в светящейся колыбели где-то в самом сердце их корабля. Он был их будущим, их последней надеждой. Они объяснили, что могут поднять его на поверхность в защитной капсуле. Но они не могли выйти из воды. Они просили меня забрать его, спасти и передать тем, кто сможет понять.
Я открыл глаза. Моё лицо было мокрым от слёз. Я не знал, было ли это реальностью или галлюцинацией. Но я должен был верить.
Я выбежал из палатки. Лагерь был почти пуст. Остались только я, Сидоров и два инженера у «Предвестника».
— Воронов! Какого чёрта? — заорал Сидоров. — Марш на берег!
— Товарищ майор, стойте! Они вышли на контакт! Они хотят переговоров!
Я не успел договорить. В этот момент лёд под нашими ногами содрогнулся. Из майны начала подниматься вода. Она не выплёскивалась, а формировала огромный, идеально ровный столб, который рос всё выше и выше. А на вершине этого столба, в сфере из света, лежала капсула. Она медленно опустилась на лёд в нескольких метрах от нас. Водяной столб также бесшумно опал.
Сидоров и инженеры смотрели на это зрелище с открытыми ртами. Они сделали это. Они поверили мне.
И в этот момент, когда казалось, мы стоим на пороге величайшего открытия в истории человечества, Сидоров поднял пистолет.
— Не подходить! Это ловушка.
— Нет! — закричал я, вставая между ним и капсулой. — Там ребёнок!
— Уйди из дороги, Воронов. Приказ уничтожить.
Он собирался выстрелить. Я видел это в его глазах. И я сделал единственное, что мог. Я бросился на него, пытаясь выбить пистолет. Мы покатились по скользкому льду. Раздался выстрел. Я почувствовал жгучую боль в плече. Но я успел. Я вырвал пистолет из его руки и отбросил его в сторону.
Сидоров поднялся на ноги. Он посмотрел на меня, потом на капсулу, потом на часы. До активации «Предвестника» оставалось десять минут.
— Ты предатель, Воронов! — прошипел он. — Ты предал Родину.
— Они не враги! — крикнул я, зажимая рану. — Они просто другие. Они доверились нам, Сидоров. Они отдали нам самое дорогое, что у них есть. Мы не можем ответить на это геноцидом.
— Война не спрашивает, чего ты хочешь. Есть только приказ. Угроза должна быть нейтрализована. Любой ценой.
Он бросился на меня. Удар в челюсть сбил меня с ног. Я упал на лёд, мир на мгновение померк. Сидоров навис надо мной. Он пытался добраться до пульта «Предвестника». Я из последних сил ударил его ногой в колено. Он зарычал от боли и отшатнулся. Я вскочил. Мы кружили друг вокруг друга, как два измученных гладиатора на арене из замёрзшей воды под безразличным взглядом чёрного сибирского неба.
А время шло. Пять минут до взрыва. Четыре.
И в этот момент лёд под нами снова содрогнулся. Но на этот раз вибрация была другой. Она шла со стороны лагеря. Мы обернулись.
«Предвестник», это десятиметровое чудовище из стали, начал светиться ровным голубоватым сиянием, таким же, как у капсулы. Он медленно, с тихим гулом, начал приподниматься над своими опорами. Кабели, соединявшие его с генератором, натянулись и с сухим треском лопнули. Оружие, созданное для разрушения, ожило. Оно парило в полуметре над льдом, вибрируя и гудя.
Сидоров смотрел на левитирующий «Предвестник» с открытым ртом. Его мир — мир приказов, протоколов и чётких врагов — рухнул. Перед ним было то, для чего в уставе не было параграфа.
«Предвестник» медленно развернулся в воздухе и направил свой нос на Сидорова. Голубое свечение усилилось. Я почувствовал, как воздух вокруг начал ионизироваться.
Они собирались убить его. И я, тот, кого он только что пытался убить, снова закричал:
— Нет! Не надо, пожалуйста!
Я встал перед Сидоровым, заслоняя его своим телом. Я смотрел на это парящее оружие и посылал им одну мысль: «Милосердие! Мы не все такие. Дайте нам шанс!»
Свечение на мгновение стало почти ослепительным, а потом медленно погасло. «Предвестник» с глухим стуком опустился на лёд. Таймер на пульте показывал последнюю минуту. Тридцать секунд. Двадцать. Десять. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Ноль.
Ничего не произошло. Они деактивировали его. Они спасли нас. От нашего же собственного безумия.
Сидоров медленно опустился на колени. Он смотрел на свои руки, потом на меня, потом на капсулу. Он был сломлен. Не физически, а духовно. Весь его мир, построенный на силе и приказах, рассыпался в прах.
Я подошёл к капсуле. Она была абсолютно гладкой и тёплой на ощупь. Сквозь полупрозрачную стенку я видел его. Маленькое существо, не больше полуметра, плавающее в светящейся жидкости. Оно было похоже на человеческого эмбриона, но его кожа отливалась серебром, а на месте глаз были два больших тёмных овала. Оно спало. И во сне оно было прекрасно.
Я почувствовал, как из глубины пришёл последний импульс. Это не были слова или образы. Это было чувство. Бесконечной благодарности и прощания. Они уходили. Не физически — они оставались в своём доме. Но они разрывали контакт. Они снова уходили в свою тишину, в свою изоляцию, давая нам, варварам, шанс повзрослеть. Может быть, через тысячи лет мы будем готовы к настоящему контакту.
Я поднял взгляд на Сидорова.
— Что нам теперь делать? — прошептал он. Это был вопрос не офицера, а потерянного ребёнка.
— Теперь, — сказал я, чувствуя, как силы покидают меня, — мы будем хранить тайну. Не потому, что нам приказали, а потому, что они этого заслуживают. И потому, что человечество ещё не готово узнать правду.
Я сделал шаг и упал. Боль в плече и потеря крови, наконец, взяли своё. Последнее, что я увидел перед тем, как потерять сознание, это лицо Сидорова, склонившегося надо мной. И в его глазах я впервые увидел не приказ и не ярость, а что-то похожее на человеческое сострадание.
***
Пробуждение было медленным и туманным. Я лежал на узкой больничной койке в спецгоспитале КГБ в Иркутске. Плечо было перевязано. Рядом с кроватью на стуле сидел Сидоров в гражданской одежде. Он выглядел уставшим и постаревшим лет на десять.
— Тебя вытащили, — сказал он. — Пуля прошла на вылет. Жить будешь.
— Что произошло дальше?
— Лагерь полностью ликвидирован. «Предвестник» вывезли. Официальная версия: экспедиция свёрнута из-за аномальных погодных условий. Погибшие списаны на несчастные случаи.
— А капсула?
— Её увезли спецрейсом в Москву в один из закрытых НИИ. Дальнейшая её судьба мне неизвестна.
Он помолчал.
— Я написал рапорт. Полный. Всё как было. Знаешь, что мне сказали в Москве? Мне сказали, что я переутомился, что у меня было коллективное психотическое расстройство. Мне предложили длительный отпуск и новое назначение в ГДР.
Он встал и подошёл к окну.
— Они не просто засекретили это, Воронов. Они сделали вид, что этого никогда не было. Они стерли это из реальности. Мой рапорт лёг в архив под грифом «Особой важности», где изгниет. А мы с тобой — единственные, кто помнит правду, и мы должны молчать. До конца своих дней.
Он повернулся ко мне. В его глазах была новая мудрость.
— Ты был прав. Мы ещё не готовы. Может, ты предатель с точки зрения устава, но ты поступил как человек. Спасибо тебе за это.
Он положил на тумбочку маленький, почти невесомый предмет. Отполированный чёрный камень, который я держал в руках во время контакта.
— Думаю, он должен быть у тебя. На память.
Он вышел, не сказав больше ни слова. Я больше никогда его не видел. Через несколько лет я узнал, что он погиб в автомобильной катастрофе на одной из немецких дорог. Несчастный случай.
***
Я остался один. Последний хранитель тайны. Меня вернули в Ленинград, в мой НИИ. Я продолжил работать, писать статьи, защитил докторскую. Жил обычной жизнью советского инженера. Но каждую ночь, закрывая глаза, я возвращался туда, на байкальский лёд. Я видел светящуюся капсулу, чувствовал холод чужого разума и слышал беззвучный крик целого мира, запертого на дне озера.
Камень я храню до сих пор. Он больше не светится и не греет. Он стал просто куском чёрного стекла. Но иногда, когда я беру его в руки, мне кажется, я слышу тихий далёкий шёпот. Зов из глубины. Это не угроза. Это напоминание. О том, что мы не одни. О том, что рядом с нами, за тонкой стеной нашего невежества, существует целый мир. Древний, мудрый и бесконечно одинокий.
И о том, что однажды нам придётся ответить за то, как мы обошлись с его даром, с его ребёнком, с его последней надеждой.
Неделю назад мне на электронную почту пришло письмо. С анонимного адреса, без текста. В нём был только один файл. Аудиозапись. Я включил её. Первые секунды — тишина. Потом треск помех. А потом я услышал голос. Тихий. Детский. Говорящий на странном певучем языке.
Но я понял, что он говорит. Каждая клетка моего тела это поняла.
Голос говорил: «Папа».
Это был он. Ребёнок из капсулы. Он вырос. Он жив. И он меня ищет.
Они не забыли. И они ждут. Они ждут, когда мы будем готовы.