Глава 1 Наследие в чердаке
Пыль висела в воздухе, как тонкая пелена, и каждое движение Валерия будило её — поднималось вверх, клубилось, садилось на ресницы, на воротник старого пуховика. Он не знал, зачем сюда полез. Матвей давно уже предлагал расчистить чердак: «Там, наверное, целый музей лежит — от советских утюгов до фотокарточек с космонавтами». Валерий только усмехался в ответ, хотя в груди что-то сжималось при мысли о старых вещах.
Щепки скрипели под ногами, одна доска провалилась, он едва устоял на месте, ухватившись за стропила. Потом увидел его — большой деревянный ящик, сбитый грубо, как будто в спешке, с ржавыми петлями и металлической защёлкой, прилипшей к дереву, будто намертво. На боку — выжженные заглавные буквы: В.М. 1967.
— Ну, папа, — прошептал он, — и зачем ты это спрятал?
Голос звучал тихо, почти робко. Будто боялся разбудить что-то, что должно оставаться спящим. Он потянул ящик к себе, скользя им по настилу с усилием, будто волочил не дерево, а гроб. Открыл.
Внутри — шёлковый платок, потрёпанный по краям, с вышитой лилией в углу. Он помнил этот платок — мама носила его на юбилее, когда Валерию было девятнадцать. Тогда ещё папа танцевал. В первый и последний раз. Платок пах чуть сладковато, с оттенком нафталина и старого парфюма, который давно сняли с производства. Он отложил его в сторону, осторожно, как реликвию.
Медальон лежал на дне, завёрнутый в кусок газеты 1980 года, где было напечатано что-то о седьмом пятилетии совхоза «Красный колос». Ржавчина покрыла его, как короста, но эмаль держалась — сине-серая, с трещиной по краю. На лицевой стороне — маленький герб: серп и молот, чуть стёртый, будто его кто-то пытался стереть ногтем.
— Что ты здесь делаешь, а? — Валерий провёл пальцем по краю. — Ты ведь даже на груди у него никогда не висел…
Он вспомнил, как когда-то, в детстве, искал что-то в столе отца, переставлял банки с гвоздями, ронял старую линейку. Там, в самом дне, за тонкой доской, было тайничок. В нём лежал этот медальон. Он сунул его тогда в карман, хотел показать маме, а папа увидел. Посмотрел — и не как отец на сына, а как чужой человек. Не кричал, не бил. Просто вынул из кармана, положил в чай, пока металл не окрасил воду в рыжий цвет. И сказал: «Это не твоё. И не моё тоже. Но его нельзя трогать».
С тех пор Валерий боялся этого ящика. Притворялся, что забыл. А теперь, двадцать лет спустя, он снова держал его в руках.
В доме внизу зазвонил телефон. Долго, настойчиво. Он не пошёл. Поставил фонарь — старый, с кривым отражателем, но свет у него был яркий, почти белый. Зажал медальон в тиски, снял с инструментальной полки резец, взял в руки молоток.
— Ну, посмотрим, — сказал он, как будто кто-то слушал.
Уголок пластика дрожал, когда он поддевал его. Резец скользил, ломался. Потом — щелчок. Пластинка отделилась. Внутри медальона сгиба в сколько-то раз свёрнутый лист, тонкий, как обертка шоколадки.
Он развернул. На бумаге — цифры и буквы. Ничего, что походило бы на имя или дату. Строчки:
«КС-9-12А
ТРП. 48/03-М
Ч.К. 19.04.82 — 17.09.87
Н-74 / закрыт / возврат запрещён»
Внизу — приписка от руки, смятыми буквами: Если найдёшь — не открывай. Если открыл — не ищи. Если ищешь — не возвращайся.
Руки стали влагой. Он поставил лист под свет, снова свернул, потом резко встал. Чердак закачался. Пыль снова посыпалась с балок.
— Вот чёрт…
Он спустился медленно, держа медальон в одном кармане, записку — в другом. Внизу, у телефона, его ждал Матвей.
— Ты чего, дед, не отвечаешь? Бабушка звонила, тревожится. Говорит, не видела тебя с утра.
Валерий посмотрел на него. Матвею двадцать восемь. Взгляд — как у жены, которой нет уже десять лет. Только глаза светлее, как у матери.
— Я на чердаке был. Кое-что нашёл.
— Что ещё? — Матвей улыбнулся, облокотившись на стену, поигрывая телефоном. — Старую винтовку? Законсервированную революцию?
— Нет. Кое-что интереснее.
— Ну-ка?
Валерий сунул руку в карман, но остановился.
— Потом. Не сейчас. Зайди вечером. Есть о чём поговорить.
— Ты как будто похорон похоронил, — Матвей вскинул брови. — Или нашёл.
— И то, и другое, — сказал Валерий. Голос его дрогнул, но он не стал прятать дрожь.
Вечером дождь шлёпал по стёклам, как кто-то настойчиво стучал пальцем. Матвей пришёл в джинсах и свитере, принёс бутылку вина.
— Машина замерзла, — сказал, снимая куртку. — Пришлось почти бегом.
— Садись, — Валерий кивнул на кресло. — Я чай поставил.
Он положил медальон и записку на стол между ними. Матвей налил вино, потом подвинулся ближе.
— Ну, вот это да, — прошептал он, разглядывая цифры. — Это что… какой-то шифр?
— Или кодовое обозначение. Видишь? «КС-9-12А». В 1982-м я был в армии. Папа тогда работал… не так, как раньше.
— А где он работал?
Валерий посмотрел на него. Он не рассказывал Матвею о работе отца. Думал — незачем. Или боялся.
— В закрытом институте. Под Магнитогорском. Там не было вывесок. Только забор, собаки… и два КамАЗа у ворот дважды в неделю.
— И он там… что?
— Изучал материалы. Особые. Я не знаю как называется. Что-то с магнитным полем… или излучение особого рода. Говорил, что «такого не бывает», но они «делают, чтобы было».
— Звучит как конспирология, — усмехнулся Матвей.
— А ты бы открыл ящик, который твой отец запретил трогать?
Матвей умолк. Посмотрел на записку, на последнюю строчку. Его улыбка погасла.
— Вот это особенно жутко: если ищешь — не возвращайся.
— А ты иди, — Валерий почти шёпотом. — Тебе не надо в это лезть.
— Я не шмель, чтобы улетать от цветка, — сказал Матвей. — Это моя родня. Ты — мой дед. Значит, это моё.
Он взял лист в руки, постучал пальцем по строчке с датами.
— «Ч.К.» — что это может быть?
— Чебаркуль. В том районе есть Чебаркуль. Там что-то было. Я слышал… поговаривали, что под озером — объект. Подводный.
— Военный?
— Наверное. Но официально — ни строчки.
Матвей взял телефон, начал печатать.
— «КС-9-12А» — ввожу. Ничего. Зато — «Н-74» и «Чебаркуль» — появляется что-то про секретный полигон. Восемьдесят второго… восемьдесят седьмого.
Валерий почувствовал, как по спине медленно поползло холодное.
— А ты не нажимай просто так. Это не википедия.
— Я не просто так, — Матвей поднял взгляд. — Там ссылка на архив — старый, заброшенный сайт. Названия не помню, но он не на .ru. На. рф. Странно.
— Открой. Только… сделай копию. Я хочу видеть.
Матвей нажал. Страница долго грузилась. Потом — серый фон, как у старого монитора. Текст — монохромный.
Объект Н-74. КС-9.
Сектор «Альфа».
Работы под кодом Ч.К. (Чебаркульский эксперимент)
Срок действия программы: 19.04.82 — 17.09.87
Примечание: объект демонтирован. Документы переведены в архив Центрального управления №7 (зона 6). Доступ: категорически запрещён.
Ниже — список. Имена. Сотрудников.
Одно — подчёркнуто.
Малахов В. С. — ведущий инженер. Зачислен в группу ТРП.48/03-М. Снят в 1987-м по состоянию здоровья. Причина: неподтверждённая. Статус: возврат запрещён.
— Валерий Степанович, — прошептал Матвей, — это ведь твой отец…
Валерий не ответил. Смотрел на имя. Глотал. Казалось, грудь сжимает железный обруч.
— Он не болел, — сказал он. — После увольнения — сидел дома. Молчал. Смотрел в окно. Иногда рисовал на салфетках… круги. Как орбиты. Говорил — «они думали, это просто металл, но он помнит».
— Что помнит?
— Не сказал.
— А ты спрашивал?
— После первой попытки — перестал.
Они сидели долго. Ни вина, ни чай — не тронуты. Только дождь за окном.
— Знаешь, что я думаю? — Матвей наконец заговорил. — Это не просто архив. Это… приглашение.
— Приглашение? — Валерий вскинул глаза.
— Он оставил медальон. Знал, что когда-нибудь ты его найдёшь. Оставил с подсказками. Как последнюю весточку.
— Или как предупреждение.
— А если и то, и другое?
Валерий посмотрел на внучку. Матвей никогда не боялся прыгать туда, где другие не смотрят. В школе — лез через забор в закрытую котельную, потому что хотел посмотреть, откуда идёт пар. В университете — ушёл с экзамена, потому что препод не знал ответа на вопрос, который ему задал.
— Завтра поеду, — сказал Валерий. — В архив.
— В Москву?
— Центральный управления №7. Зона 6. Где бы это ни было.
— Ты серьёзно?
— Он молчал сорок лет. А теперь я вижу его руку — даже сквозь бумагу.
На следующее утро Валерий сидел в электричке, держа в руках папку, куда положил медальон, копии записей, старое удостоверение отца — найденное в том же ящике, за слоем пергамента. Оно было выдано Главному научно-исследовательскому управлению №7, с печатью, с подписью, с фото. Лицо — молодое, серьёзное, глаза — внимательные, как будто видят дальше обычного.
Электричка подошла к подмосковной станции. Он вышел, огляделся. Здание управления давно не функционировало под прежним названием. Теперь — Федеральное архивное агентство. Официальное, серое.
— Могут впустить, — пробормотал он. — Могут и не впустить.
В холле пахло полиролью и кофе. За стойкой сидела молодая женщина в очках, с короткой стрижкой.
— Чего изволите?
— Я… по семейному делу. Хочу подать запрос на доступ к архиву.
— У нас защищённые фонды, — холодно ответила она. — Нужен письменный запрос, поручительство, удостоверение личности…
— У меня есть это, — Валерий положил на стекло отцовское удостоверение. — И вот это, — он показал записку. — Мой отец работал в секторе Ч.К. В 1982-м.
Женщина посмотрела. Прищурилась.
— Это же… поддельное?
— Поддельное? — Валерий почувствовал, как поднимается в горле горячее. — Это мой отец. Валерий Степанович Малахов. Ведущий инженер. Уволен в 1987-м.
— Одну минуту.
Она скрылась за дверью. Прошла минута. Потом ещё. Валерий сидел, дышал. Сердце стучало так, что, кажется, слышали соседи.
Она вернулась с мужчиной в строгом костюме. Без эмблемы. Без улыбки.
— Пройдёмте.
Они прошли по длинному коридору, мимо запертых дверей с табличками: «Ф. 129-90», «Секретно. Уничтожение 2030». Остановились у лифта. Позвонили. Кабина оказалась маленькой, поднималась медленно, со скрипом.
— Вы знаете, кто устанавливал этот лифт, господин Малахов?
— Нет, — сказал Валерий.
— Ваш отец. Он сказал, что лифты с такими кабелями не могут работать на глубине более 70 метров. И был прав.
Валерий посмотрел на него.
— Вы его помните?
— Я был лаборантом. Под конец. Он… не говорил. Но когда уходил — дал мне одну вещь. Сказал: «Если сын спросит — передай».
Мужчина достал из кармана конверт. Запечатанный. На нём — имя: Валерий.
Валерий взял. Руки не дрожали. Только глаза щипало.
Лифт остановился. Двери открылись. Перед ним — зал, высокий, как подземный собор. Ряды шкафов, сотни, тысячи папок. В центре — экран, где бежал текст, как на ленте.
— Объект Н-74 не существовал официально, — сказал мужчина. — Но здесь есть его копия. Полная. Включая то, что произошло в сентябре 1987 года.
— Что произошло?
— Они включили установку. Ту, что под Чебаркульским озером. На седьмые сутки — сбой. Связь оборвалась. Два человека вышли. Один — ваш отец. Второго… не было. Он сказал, что тот «остался внутри времени».
— Что значит «внутри времени»?
— Он говорил, что объект генерировал поле, искажающее хронологическую линию. И что один из них… попал в петлю. Там он, возможно, до сих пор живёт. В повторе.
— И отец — знал?
— Он знал больше. И сказал, что «возвращаться нельзя». Потому что можно разрушить оба мира.
Валерий посмотрел на конверт. Пальцы разорвали бумагу. Внутри — два листа.
На первом — карта. С координатами. Место под озером.
На втором — письмо. Рукой отца.
Валерий. Если ты это читаешь — я ухожу. То, что мы сделали, слишком тяжело. Некоторые двери нельзя открывать дважды. Но если ты пришёл сюда и держишь этот лист — ты уже сделал выбор. Помни: правда не освобождает. Она приковывает. Я люблю тебя. И прошу — живи. Не ищи меня там, где я исчез.
Он сидел долго. Без слёз. Без слов. Только держал лист, пока бумага не стала тёплой от ладони.
Потом встал.
— Можно… сделать копии?
— Можно, — сказал мужчина. — Только оригинал оставьте. Пожалуйста.
Валерий кивнул.
Он вышел в Москву — шумную, серую, живую. На улице было сыро, но солнце пробивалось сквозь тучи. Он набрал номер Матвея.
— Слушай, — сказал он. — Приезжай на дачу. У меня есть… история.
— А медальон?
— Остался. Но теперь он — часть чего-то большего.
— Ты нашёл ответ?
— Нет, — ответил Валерий. — Но теперь понимаю, что ответы — это не всегда то, что мы ищем.
Он положил трубку. Посмотрел в небо.
И впервые за сорок лет почувствовал — отец с ним рядом.
Не в бумаге.
Не в памяти.
А просто — есть.
Глава 2 Разборка кода
В комнате стоял свет, какой бывает только поздним октябрём — тусклый, косой, будто усталый. За окном шелестели последние листья, цеплялись за решётку, потом срывались и уползали по земле, как старые письма. Валерий сидел за столом, где вместо чашки с чаем лежал микроскоп, подключённый к блоку питания с мигающим диодом. Рядом — пинцет, лупа, баночки с кислотой и спиртом, кусочки ваты, как у хирурга перед операцией.
Медальон — снова раскрыт. Теперь он не выглядел просто реликвией. Он стал объектом. Капсулой.
С утра Валерий не выключал свет. Намазал палец маслом, аккуратно, как учил его папа — «жидкое, не вязкое, чтоб не царапало», — и стал снимать пятно на внутренней стороне крышки. Тонкое, почти невидимое. Бурое, но не от ржавчины. Слишком ровное.
— Вот ты где, — прошептал он. — А ты думал, я не посмотрю.
Под пятном оказалось углубление. Не больше, чем на миллиметр. И в нём — микросхема. Тонкая, как кусочек фольги, но с крохотными контактами, как у старого процессора из восьмидесятых.
— Ты издеваешься, — сказал он. — Ты серьёзно?
Он взял пинцет, потянул. Микросхема дрожнула, но не шевелилась. Он капнул спиртом, подождал, снова поддел. Щелчок — и она вышла.
— Наша…
Он положил её на чистую салфетку, как будто это был сердечный клапан, вынутый из груди. Потом пошёл в угол комнаты, где на полке, под газетами, стоял старый «Спидола». Ещё с армии. Мама не раз решила выбросить, но он каждый раз убирал подальше.
— Если он зашифрован — должен воспроизводиться, — пробормотал он. — А если воспроизводится — нужен носитель. Даже если идиотский.
Он вывернул приёмник, отвинтил заднюю крышку, отыскал гнездо, к которому раньше цепляли внешнюю антенну. Туда и вставил схему. Работала ли цепь? Кто знает. Но когда он включил радио — раздался шум. Не просто шипение. А ритм. Почти как пульс.
— Ого, — сказал он. — Это не помехи.
Он подключил к выходу магнитофон — тот самый, с лентой, что крутится с хрипотцой. Нажал «запись» и стал крутить ручку настройки. Полоса шипела, прыгала. И тут — пауза. Краткая. И голос. Мужской. Говорит по-русски. Запись — размытая, старая.
— …проект продолжается… несмотря на… сигналы из сектора «Омега»…
— повторите — прошептал Валерий, сжимая рукой ручку резко.
— …семнадцать часов… коридор открыт… повторите, открыт… не должен быть восстановлен после…
— Что? — Валерий наклонился ближе. — После чего?
Лента смолкла. Потом опять шум. И — тихо:
— «Они помнят нас. Мы не имеем права забыть».
Он перезаписал всё три раза. Потом вытащил кассету, подошёл к компьютеру на кухне — ноутбуку Матвея, оставленному на прошлой неделе. Включил, подключил микрофон, скопировал звук.
Экран ожил. Программа запустилась — волна, как сердечный ритм, только размытая. Он стал выравнивать шумы, усиливать частоты, вытаскивать отдельные фразы.
— Вот… держись…
«Омега». Повторялось. И дата — 17.09.87. Совпадает с окончанием работы «Ч.К.».
— Это не просто дата увольнения, — сказал он в пустоту. — Это дата отсчёта.
Он стал перебирать файлы в сети, открыл одну из старых тем на форуме бывших армейских технологов. Написал:
Ищу информацию о системе сигнализации „Омега“. Подземная. С 1980-х. Вроде связана с Чебаркулем.
Нажал «отправить». Сидел. Смотрел в экран.
Через два часа пришёл ответ. Без имени. Только ник: Память-7.
> Знаю Омегу. Это не сигнализация. Это маяк. Его включали, когда открывался «коридор». Говорили — это не тоннель, а… временная арка. Объект Н-74 — не лаборатория. Это портал.
>
> Тех, кто вошёл — не вернули.
>
> Ваш отец был там последний. Он сказал: «Они зовут».
>
> Если он оставил вам сигнал — не слушайте его дважды.
Валерий откинулся на стуле. Слова врезались в сознание, как гвозди.
— Портал… — прошептал он. — Он серьёзно?
Щёлкнул звук — на мониторе появилось уведомление. Память-7 прислал файл. Название — «01.raw».
Валерий открыл. Программа загрузила звуковую дорожку. И в наушниках — голос. Тот же. Отец.
— …если ты слышишь это… не иди туда.
— Я вижу тебя. Я вижу, как ты сидишь за этим столом. Я знаю, что ты открыл медальон. Я оставил это не для тебя.
— Я оставил это, чтобы ты остановился.
— Время не линейно. Есть точки, где прошлое и будущее касаются. Мы их называли «шрамами».
— В 1987-м мы открыли шрам. Не полностью. Но достаточно.
— Один из нас — застрял.
— Я — второй.
— Меня здесь нет. Я — где-то между мигами. Я вижу тебя, но ты не можешь меня видеть.
— Если ты приедешь… если включишь систему… ты разрушишь границу.
— И ты — или я — исчезнем.
— Любое возвращение — это уничтожение.
Лента оборвалась.
Валерий снял наушники. В комнате было тихо. Даже часы на стене замолчали — батарейка села.
Он подошёл к окну. Деревья покачивались. Ветер тронул занавеску.
— Ты меня видишь? — спросил он. — Если да… дай знать.
Ничего. Только шорох листа за стеклом.
Он вернулся к столу, достал блокнот, начал расшифровывать сигнал. Записал фразы. Соединил цифры. Попытался понять — где «коридор», где «шрам». Нарисовал схему, как в армии, когда учился читать код.
Матвей позвонил ближе к вечеру.
— Дед, ты живой? Три дня — ни звука.
— Я живой, — сказал Валерий. — Я кое-что услышал.
— Что?
— Голос отца.
— Ты издеваешься.
— Нет. Он был записан. На микросхеме. В медальоне.
— Это… невозможно.
— Он сказал, что портал — реален. Что кто-то застрял. Что он… не здесь. Что он в «шраме».
— Ты веришь?
— Я верил ему, когда он был жив. Почему не верить теперь?
Матвей помолчал. Потом — мягко:
— А ты не думаешь, что это мог быть… не он?
— Голос — его. Интонации. Паузы. Он говорил коротко, вот так… — Валерий повторил фразу — так же, с остановкой после «ты». — Никто не научится такому. Это как дышать.
Матвей вздохнул.
— Значит, ты поедешь?
— Я уже еду, — сказал Валерий. — Я собирался сказать, что передумал. Но после записи… не могу.
— Ты понимаешь, что это безумие?
— Безумие — жить с вопросами, на которые знаешь ответ, но боишься его принять.
— Тогда я с тобой.
— Нет. Это не твоя дверь.
— А если она откроется только вместе? — Матвей говорил тихо, но твёрдо. — Ты говорил — портал. А входы бывают двойные. Может, он ждёт не одного, а нас?
Валерий закрыл глаза.
— Ты слишком много читаешь фантастики, — сказал он.
— А ты — слишком долго думал, что всё, что выходит за рамки, — выдумка.
Долгая пауза.
— Хорошо, — сказал Валерий. — Приезжай. Только… не надейся. Это может быть концом.
— А не поехать — это конец без финала, — ответил внук.
На следующее утро они выехали на старой «Ниве» — той самой, что возила их на дачу в девяностые. В багажнике — радио, ноутбук, магнитофон, банка с микросхемой, завернутой в фольгу.
— Ты думаешь, она сработает? — спросил Матвей, глядя в окно.
— Если это часть системы — да. Они не стали бы оставлять то, что не нужно.
— А если это ловушка?
— Тогда мы уже в ней. С тех пор, как отец оставил медальон.
Дорога шла мимо полей, потом в горы. Лес сдавливал шоссе с обеих сторон. Когда стемнело, остановились у придорожного кафе.
В кают-компании пахло жареным луком и соляркой. За соседним столом сидел старик в тельняшке, пил квас.
— Далеко едете? — спросил он, не глядя.
— К Чебаркулю, — сказал Валерий.
Старик кивнул.
— Там, под озером… раньше охраняли. Теперь — пусто. Но ночью — свет. Синий. Из воды.
— Вы видели?
— Я рыбак. Бывало, ночью ловил — и видел. Как будто кто-то машет фонарём… снизу.
Он допил и встал.
— Не лезьте туда. Там не рыба водится.
Ушёл, не попрощавшись.
Матвей посмотрел на деда.
— Это совпадение?
— Или он знает больше, чем говорит.
Они вышли. Ночь была чистая. Звёзды — как выбитые иглой.
— Ты боишься? — спросил Матвей.
— Да, — сказал Валерий. — Но если не пойду — буду бояться всю оставшуюся жизнь.
Матвей кивнул. Молча.
Они сели в машину. И поехали.
Свет фар резал тьму.
И где-то впереди — под водой — что-то ждало.
Глава 3 Путешествие в заброшенный дом
Дорога оборвалась на окраине посёлка, где раньше был указатель с названием, а теперь — только ошкуренный столб, на котором когда-то, быть может, висела табличка. Лес сомкнулся вокруг, как будто сам собой выгнулся, отгораживая это место от мира. Валерий остановил машину, заглушил двигатель. Даже ветер стих.
— Вот и всё, — сказал он. — Дальше — пешком.
Матвей вышел медленно, оглядываясь. Снега ещё не было, но земля под ногами хрустела сухой коркой, будто замёрзлая грязь. Деревья стояли чернеющие, кривые, как будто их скрутило от холода или чего похуже.
— Координаты, — Валерий посмотрел на телефон — экран, где стрелка дрожала, указывая прямо в сердце чащобы. — Там.
Они пошли. Скрип веток, шорох падающего мха — всё звучало громко, будто лес слушал. Через полчаса увидели очертания. Крыша провалилась, но стены держались, как выжатые губы. Забор повален на одну сторону, словно его кто-то смял. На обломках висела верёвка. И — плетёная рыболовная сеть, уже рассыпающаяся.
— Дом, — прошептал Матвей. — Ты знал, что он будет?
— Нет, — ответил Валерий. — Но чувствовал.
Перед домом — табличка в земле. Полусгнившая. Только и можно разобрать: …ал… ов.
— Малахов, — сказал Матвей. — Он тут жил?
— Нет, — Валерий шагнул ближе. — Он сюда приезжал. Тайно. Здесь был пост. Служебный. Отец говорил, что «здесь можно слышать, когда земля дышит».
Он подошёл к двери. Древесина вздулась от влаги, краска облупилась — когда-то была серой. Дверная ручка исчезла. Он толкнул. Засов треснул, но дверь сдвинулась.
Пахнуло плесенью, старыми батарейками, металлом. Воздух стоял неподвижный.
— Свет, — сказал Матвей. — Давай быстро.
Валерий включил фонарь. Луч пробил полумрак. Показалась комната. Не жилая. Стол — у стены. На нём — приборы. Пыльная панель с рычагами, экран, где когда-то, наверное, мигало зелёное. Кресло, ободранное, с потёртой кожей.
— Это не дом, — сказал Матвей. — Это узел наблюдения.
На стене — карта. Приколота гвоздями. В центре — озеро. Три кольца вокруг него. Одно — красное. Рядом — надпись: Коридор открыт 17.09.87. Время — 17:18.
— Это момент, — прошептал Валерий. — Именно тогда.
Он шагнул к полу. Под ногой что-то хрустнуло. Доска. Но не как у всех. Более тонкая. Он присел, провёл ладонью — и увидел: линия. Прямоугольник. Чуть вдавлен.
— Здесь что-то есть.
Матвей принёс фонарь. Валерий стал поддевать пинцетом, потом — отверткой. Доска со скрипом поднялась. Под ней — металлическая панель. С защёлкой. И кодовый замок. Трёхзначный.
— Отцовский стиль, — Валерий усмехнулся. — Просто. Но — только свой.
Он задумался. Затем наклонился, вспоминая.
— 17.09.87…
Набрал: 1 — 7 — 9.
Щелчок.
— Не 87, — прошептал он. — 17, 09… и 87-й день? Или 19-е апреля? Нет.
Снова — мысль.
— Двадцать шесть. Сколько ему было, когда начали?
Попробовал: 1 — 9 — 4.
Не сработало.
— День, когда мама уехала, — напомнил он себе. — 7 мая. 75-й год.
7 — 5 — 0.
Нет.
И тут — Матвей сказал:
— Дед, а у тебя дата рождения?
— Что?
— Мама говорила — он тебя называл будущим. Что ты родился в ночь, когда солнце встало позже всех.
— Ты помнишь это?
— Она часто рассказывала. 18 марта 1954. Утро. Ты плакал, он сказал — «Вот он, ответ на вопрос времени».
Валерий посмотрел на него. Секунду. Потом набрал:
1 — 8 — 5.
Замок щёлкнул.
— Молодец, — сказал он. — Ты лучше меня его помнишь.
Открыл панель. Под ней — углубление. И — металлическая клетка, как капсула от космического спутника. Трёхсекционная. На боку — номер: Ч.К. 12А.
— То самое, — Валерий вынул её, поставил на стол. — То, что было в медальоне.
Секундный ключ — в кармане. Он повернул в углублении. Клетка открылась.
Внутри — документ. Запечатанный в плёнке. Бумага — плотная, желтоватая, с водяными знаками: Сов. секретно. Только для руководства.
— Не трогать, — прошептал Валерий. — Пока.
Матвей стоял рядом, молчал. Только свет фонаря дрожал на стенах.
Они вышли на крыльцо. Установили костёр из обломков. Протерли стол пелёнкой, поставили фонарь повыше. Валерий вынул нож, разрезал плёнку. Медленно, аккуратно, как будто вскрывал письмо, адресованное мёртвому.
Документ. Начало:
Центральное научное управление №7
Закрытый проект «Чебаркуль-Коридор» (Ч.К.)
Официальный отчёт. Секция 12А.
Даты проведения: 19.04.82 — 17.09.87
Руководитель — канд. техн. наук Малахов В. С.
Цель проекта — исследование аномальных зон, связанных с нарушением временной целостности в районе подводного плато озера Чебаркуль. Объект — естественного или искусственного происхождения. Принцип действия — не установлен. Воздействие — временная локальная деформация («шрам»), повторяющаяся циклы с интервалом 5,2 года.
Результаты: в ходе эксперимента №12А установлена возможность активации шрама с использованием резонансного поля частотой 8,37 Гц. 17.09.87, в 17:18, шрам открыт. Длительность — 47 секунд. В зону вошли два сотрудника: Малахов В. С. и Кузнецов Д. В.
Кузнецов Д. В. — не вернулся. Приборы зафиксировали его сигнал вне хронологии. Последний голос: «Я в том же дне. Он повторяется. Я помню всё».
Малахов В. С. — вышел. Заявил: «Я был там. Но не там. Я видел его. Он ждёт».
Дальнейшее решение: проект закрыт. Оборудование — демонтировано. Документация — частично уничтожена. Оставшиеся материалы переданы по зашифрованному каналу.
Предупреждение: любое повторное открытие шрама может привести к синхронизации временных линий, уничтожению одного из измерений. ВОЗВРАТ ЗАПРЕЩЁН.
Нижняя часть — приписка от руки, темными чернилами, с дрожащими буквами:
Если ты читаешь это — ты на пороге. Не открывай дверь. Я не могу выйти. Но ты можешь войти. И тогда ни одного из нас не останется. Я люблю тебя. Не ищи меня.
В. М.
Долго. Они сидели долго. Даже костёр не трещал — только тлел, как дыхание.
— Он… жив? — спросил Матвей.
— В каком-то смысле — да, — ответил Валерий. — Только не здесь. Где-то между секундами. В том дне.
— И ты не хочешь попробовать?
— А что, если он прав? Что если, войдя, я разрушу то, что его держит?
— А что, если он ошибся? Что если ты — тот, кто должен его вытащить?
— Я не герой, Матвей. Я — сын. Я не знаю, что будет, если я скажу его имя в этом месте.
Внук посмотрел на лес. Туда, где начиналось озеро — по дороге, которую не видно.
— А если… не ты, — сказал он. — А если мы?
— Что?
— Ты сказал, шрам открывался при 8,37 Гц. У нас есть сигнал. Есть схема. Есть дом. И есть частота, с которой работала система.
— Откуда ты знаешь?
— Я вчера вечером, после звонка, проверил. Твой сигнал — именно такой. 8,37. Ты сам его записал.
Валерий уставился на него.
— Ты хочешь, чтобы мы включили это?
— Я хочу, чтобы ты увидел его. Пусть хоть раз. Пусть хоть на миг. Даже если это последнее.
Валерий смотрел в бумагу. В эти строки, написанные отцом. И вдруг понял: он не боялся за себя. Он боялся за отца. За то, что, возможно, стоит за этой дверью — не отец, а его тень, живущая в петле ужаса.
— Если он там, — прошептал он, — он помнит всё.
— Значит, и тебя помнит.
Тишина.
Потом Валерий кивнул.
— Хорошо.
Но не потому что решил.
А потому что сердце уже выбрало.
Он встал.
— Пойдём. Есть работа.
Они вошли в дом.
Включили приборы.
Подключили радио.
Вставили схему.
И на экране — впервые за тридцать лет — замигала зелёная полоса.
Мир замер.
Где-то в глубине озера — что-то ожидало.
И, может быть, отвечало.
Глава 4 Разоблачение
Утро пришло серое и тихое, как будто земля всё ещё держала в себе то, что произошло накануне. Дождь не шёл, но воздух был тяжёлый, пропитанный пеплом костра и чем-то ещё — почти неуловимым, будто запах времени, что протекал по-другому. Валерий проснулся первым, не в своей постели, а на раскладушке в доме, что стоял на границе мира и тайны. Матвей спал, уткнувшись в куртку, как мальчишка после долгого дня.
Валерий сел, не включая свет. Смотрел на документ, лежащий на столе, как святыню. Лист не шелестел. Даже дыхание его не колебало. Он не трогал его. Просто смотрел.
Через час Матвей открыл глаза.
— Жив? — спросил он первым делом.
— Да, — сказал Валерий. — Только теперь не знаю, кем.
— А ты и не должен, — Матвей сел, потянулся. — Просто будь собой.
Валерий усмехнулся — коротко, но тепло.
— Собираешься сдать это?
— Да.
— Куда?
— В архив.
— Тот самый?
— Нет. Не тот, что показывал мужчина. А настоящий. Федеральный. Тот, куда попадают документы, которые нельзя хранить в одних руках.
— А что, если они снова спрячут?
— Нет, — сказал Валерий. — Не спрячут. Потому что я не отдам оригинал. Я оставлю копию. А оригинал… пусть ждёт.
— Кто его должен увидеть?
— Никто. Или все. Когда-нибудь.
Он встал, стал собирать бумаги. Лист за листом — архивы, что копил годами: письма отца, расписки с работы, фотографии с дачи, где на заднем плане — чужие машины с закрытыми номерами. Сравнивал. Ставил даты рядом. И всё сходилось — как части шкатулки, где каждый кусочек прилегал к своему месту с тихим щелчком.
Фотография 1983 года: папа стоит у озера, в плаще, смотрит не в объектив, а в даль. На запястье — не часов, но что-то блестит. Валерий увеличил. Не браслет. А цепочка. С таким же медальоном. Только новый. Только такой, как тот, что лежит у него в кармане.
— Он носил его… — прошептал он. — Но не на груди. На руке. Как маяк.
Матвей встал за спиной.
— А ты думал, он забыл?
— Я думал, он молчал из страха.
— А он молчал, чтобы ты не сломался, как он.
В Москве они приехали под вечер. Улицы светились, как всегда — бессмысленно, ярко, будто не видели ночи. Архив стоял за выставочным центром, в старом здании с колоннами и тяжёлыми дверями. Валерий поднялся по ступеням, держа папку с копиями. Матвей — молча, позади.
Внутри — тишина учреждения, где каждый шорох бумаги звучит как признание. За стойкой — женщина лет пятидесяти, с короткими волосами и глазами, что уже ничего не удивляют.
— Да, пожалуйста?
— Я хочу передать материалы, — сказал Валерий. — Для включения в фонд публичного доступа.
— По какому направлению?
— Научные эксперименты. Секретные объекты. Восьмидесятые. Чебаркуль.
Она посмотрела на него. Потом — на папку.
— У вас есть право на передачу?
— Да. Это моя семья. И документ подлинный.
Он положил папку. Она открыла. Пробежала глазами по оглавлению. Остановилась на фамилии: Малахов.
— Вы — родственник?
— Сын.
Она подняла на него взгляд. На секунду — живой. Как будто узнала.
— Я читала это имя. В одном из старых дел. Архив закрытого типа, но… упоминался.
— Я знаю, — сказал Валерий. — Я сам его открывал.
Она не стала переспрашивать. Просто взяла папку, заполнила карточку. Поставила дату. Подпись: 27 ноября 2024. Убрала внутрь.
— Через пять лет это станет общественным. Если не будет запрета.
— Пусть станет, — сказал Валерий. — Я не хочу, чтобы следующий, кто начнёт искать, сидел бы в пустом доме, как я.
Она кивнула.
— Спасибо. Это… важно.
Они вышли.
На улице уже лёг первый снег. Тихий, лёгкий, как будто не из туч, а с неба.
— Ну, — сказал Матвей. — Что теперь?
— Теперь — домой, — ответил Валерий. — И письмо.
— Какое письмо?
— Я пишу его уже три дня. Отцу. Но не заканчиваю.
— Нужно закончить.
— Нужно.
Дома, в своей квартире, он сел за стол. Включил лампу. Взял лист. И написал:
Папа. Я приехал туда, где ты был. Я прочитал твой отчёт. Я вижу, что ты жил в петле. Что каждый день, каждый миг — для тебя повторяется. Ты помнишь моё лицо. Ты слышишь мой голос. Но ты не можешь выйти. Я верю тебе. Я слышал то, что ты говорил о границе, о разрушении. Я не пытался её открыть. Я просто хочу, чтобы ты знал: я был рядом. Я не забыл. Я не боюсь тебя. Я люблю тебя. Если когда-нибудь дверь откроется — я буду ждать. Даже если через сто лет. Ты остался в моём дыхании. В моей крови. В моём молчании. И я — в твоём дне. Ты не один. Я с тобой. Твой сын, Валерий.
Он перечитал. Сложил. Положил в конверт.
Потом прошёл в комнату, достал из шкафа сейф. Маленький, металлический, с кодом. Поставил на верхнюю полку, в самый угол. Туда, где раньше стояла фотография жены.
Открыл медальон. Посмотрел на внутреннюю сторону — где была выжжена дата: 17.09.87. Провёл пальцем по краю. Шёпотом сказал:
— Спасибо.
И положил его в сейф. Рядом — письмо. Конверт. Свежая копия отчёта.
Закрыл.
На полке осталось свободное место. Справа. Достаточно, чтобы кто-то поставил следующую папку. Следующее письмо. Следующий медальон.
Вечером Матвей пришёл с бутылкой молока — как тогда, в детстве, когда не было чая.
— Ну что, конец?
— Нет, — сказал Валерий. — Начало.
— Ты всё ещё чувствуешь его?
— Иногда. В тишине. Когда дует ветер со стороны озера.
— Я тоже, — тихо сказал внук. — Мне кажется… он улыбается.
Они сидели у окна. Смотрели на мокрые улицы. На свет вдали. На звёзды, которые пробивались сквозь пелену.
И в этот момент, где-то глубоко под Чебаркульским озером, в момент, который не принадлежит настоящему, в зоне, где время течёт по кругу, отец Валерия, стоя у края «шрама», вдруг обернулся.
Посмотрел на пустоту.
И прошептал:
— Сын.
Только раз.
И впервые за тридцать два года — улыбнулся.