Деревня Глухая стояла на семи дворах, и каждый двор знал, что у соседа в печи.
Здесь не запирали дверей — не от доброты, от тесноты. Всё общее: крик, хворь, праздники и похлёбка. Лавки вдоль стен, выскобленные до желтизны, пахнут потом и щами. В красном углу — образа без окладов, затёртые пальцами до блёклости. По будням не зажигали свечи попусту: Бог и так видит.
Бабы здесь говорили редко, мужики — коротко. Слово не бросали в ветер: слово — товар. Лишнее проглотишь — не выплюнешь.
Варвару прозвали «грамотной» на второй день после приезда.
Привезли её из города дядька с тёткой, когда родители в холеру полегли. Привезли, как мебель — без спросу, без ласки. Поставили у печи, велели помогать. Тётка Аграфена, оглядев племянницу с ног до головы, спросила только:
— Грамотная, поди?
— Училась, — тихо ответила Варя.
Аграфена крякнула. Более не спрашивала.
Слово приклеилось, как репей. «Грамотная» — звали не по имени, не по отцу, а по изъяну. В деревне это звучало почти как ругательство. Потому что грамота бабе — что корове седло. И себе накладно, и людям смешно.
Варя не спорила. Месила тесто, таскала воду, чинила рубахи. Книгу свою — потрёпанный томик стихов, завёрнутый в холстину, — прятала под лавку. Не читала при людях.
Но однажды пришло письмо.
Солдатское, с сургучной печатью, адресованное вдове Кузминичне — сын писал. Кузминична тыкала бумагу и так, и эдак, кряхтела, морщила лоб. Мужики на лавке курили, бабы замерли у печи. В избе стало тихо.
— Ну, прочти кто-нибудь, — буркнул староста.
Мужики отвели глаза. Кто умел — забыл, кто не умел — не сознавался. Позорно мужику без грамоты, да ещё при бабах.
— Грамотная пусть прочтёт, — сказала вдова.
Все обернулись к Варваре.
Она стояла у печи с ухватом в руках. Чугунок с щами парил, обжигал пальцы, но она не чувствовала. Двадцать пар глаз смотрели на неё: кто с насмешкой, кто с любопытством, кто — с робкой надеждой.
— Читай, коли умеешь, — кивнула тётка.
Варя отставила ухват. Вытерла руки о фартук. Взяла бумагу — тонкую, дрожащую в грубых пальцах.
И начала.
Сперва тихо, потом твёрже. Солдатские слова — поклоны матери, просьба выслать портянки, обещание вернуться к Пасхе — вдруг обрели вес. Стали не буквами, а голосом. Живым.
В избе замерли все. Даже мужики перестали курить.
Когда Варя закончила, Кузминична всплакнула. Кто-то вздохнул. Кто-то перекрестился на образ.
И тут же, в ту же минуту, тишина сменилась другой. Тяжёлой.
Староста кашлянул в кулак. Аграфена поджала губы. Бабы опустили глаза.
— Ишь ты, — сказал кто-то из угла. — Грамотная.
Слово упало, как камень в колодец.
Варя вдруг поняла: ей не простили этого голоса. Не письмо — власть. Ту, которую баба не должна брать.
Фёдор не умел читать.
В детстве учил буквы, да позабыл — не пригодились. Земля не спрашивает грамоты, она спрашивает руки. Руки у Фёдора были — вся деревня знала. Плуг не ломал, лошадь не бил, хлеб косил — залюбуешься.
Тридцать два года, овдовел, пятый год. Жена померла родами, сын не выжил. Жил один в крайней избе, баб не сватал — то ли не напал охоты, то ли не пришло время.
Варвару заметил не сразу. Чужая, городская, книжная — не его поля ягода. Но однажды увидел, как она чинит калитку.
Не просила. Не ждала. Сама, с молотком, сноровисто и зло — будто не калитку к дядькину двору приколачивает, а себя к этой жизни прибивает гвоздями. Фёдор остановился, глянул.
Руки у неё были — не бабьи. Сильные, в ссадинах. И губы — плотно сжаты, не для улыбки.
Через неделю он пришёл чинить крыльцо. Просто так. Сказал: «Помочь надо». Не ей — дядьке. Но дядька сам плотничал споро, а Фёдор всё возился, доску к доске примеривал.
Варя вышла на крыльцо с книгой.
Не заметила его, села на ступеньку, раскрыла потрёпанный томик. Шевелила губами. Читала про себя.
Фёдор смотрел, как воробьи клюют просо. Как ветер ворошит подол её юбки. Как она переворачивает страницу — бережно, почти ласково.
— Чего ты там шепчешься с бумагой? — спросил вдруг.
Варя вздрогнула, подняла глаза. Не испугалась — удивилась, будто только сейчас заметила.
— Это… стихи.
— Кого?
— Пушкина.
Фёдор помолчал. Слово было чужое, звонкое, не деревенское.
— Про что?
Варя отвела взгляд. Закрыла книгу, провела ладонью по обложке.
— Про любовь. И про разлуку.
Фёдор кивнул. Спросить, что там написано, не посмел. Стыдно. Мужик, землю пашет, а буквы — чужие.
Но с того вечера стал замечать: не может пройти мимо. То дров подбросит к крыльцу, то ведро починит. Молча. Без слов. Слова были не его оружие.
Варя принимала помощь. Не благодарила — не умела при людях. Но однажды, когда Фёдор уходил со двора, догнала у калитки.
— Почитать? — тихо спросила.
Он не понял сначала. Потом до него дошло: она не просит, она — предлагает.
И начала читать.
Про море, про небо, про то, как «мороз и солнце — день чудесный». Фёдор стоял, как пень. Слушал. И вдруг почувствовал: стыд уходит. Не за себя — за деревню. За то, что дразнят её «грамотной», будто это болезнь, а не дар.
Он не понимал слов. Но понимал голос. В нём было всё, чего у него не было: и даль, и свет, и обещание, что жизнь — не только навоз да похлёбка.
В деревне всё на виду.
Сказанное на крыльце — через час в каждом дворе. Несказанное — угаданное по взглядам. Про Варю и Фёдора зашептались не сразу, но ровно.
Бабы примечали: Фёдор зачастил к дядькину двору. То не за тем, то не за этим. Калитку чинил два раза. Дрова колол — будто своих мало. А Варя, чуть завидит его, опускает глаза. И не убегает.
Любовь у них была — без слов.
Он не дарил ей платков, не водил в хороводы. Она не ждала его на завалинке, не выглядывала в окно. Просто однажды он присел на её крыльце передохнуть, и она вынесла ему кружку кваса.
Не улыбнулась. Не взглянула. Поставила рядом и ушла.
Он пил медленно, держал кружку в ладонях, грелся.
Варя читала ему по вечерам.
Сядет на лавку, зажжёт лучину, раскроет книгу. Фёдор сидит у порога, крутит в руках обрывок верёвки, слушает. Про то, как «кот учёный всё ходит по цепи кругом». Про то, как «в синем небе звёзды блещут».
Он не понимал половины. Что за цепь? Кто такой Лукомор? Но не перебивал.
Однажды спросил:
— А ты откуда всё это знаешь?
Варя помолчала.
— Отец учил. Он на фабрике в конторе служил. Говорил: «Без грамоты ты никто. Всю жизнь спину гнуть будешь».
— А ты? — Фёдор глянул на её руки. — Тоже гнёшь.
— Значит, не помогла грамота, — усмехнулась Варя.
Фёдор покачал головой.
— Помогла. Ты — другая.
Она подняла глаза. Впервые посмотрела прямо, без стеснения.
— Какая?
Он не ответил. Не умел. Вышел в сени, постоял, вернулся.
— Не как все.
Больше не сказал ничего.
В ту ночь Варя не спала. Лежала на лавке, смотрела в тёмный потолок, слушала, как храпит тётка. В груди было горячо и тесно.
Её никто никогда не называл другой. В городе была слишком деревенской, в деревне — слишком городской. Везде чужая, везде лишняя.
А он сказал: «Другая».
И в этом слове не было обиды.
Впервые за долгие годы Варя подумала: может, не всё потеряно. Может, не для того её сюда привезли, чтоб сгнить у печи. Может, для этого.
Сельский сход назначили на воскресенье после обедни.
Народ собирался нехотя, но споро — чуяли: будет что послушать. Мужики рассаживались на лавках, бабы жались у дверей. Варю поставили в середину, как в прошлый раз, но теперь — без письма, без защиты чужих слов.
Тётка Аграфена сидела в углу, комкала платок. Дядька молчал, глядел в пол.
Староста начал издалека. Про урожай, про подати, про то, что овцы паршой болеют. Потом кашлянул, покосился на Варю.
— Тут вот… про грамоту разговор.
Бабы оживились. Мужики засопели.
— Известно, что бабе учение — вред. Потому как баба не для ума, для хозяйства. А у ней, — кивок в сторону Вари, — книжки. И мужиков смущает.
Варя молчала.
— Она не смущает, — подал голос Фёдор. — Я сам к ней хожу.
В избе зашумели.
— А ты помалкивай! — осадил его староста. — Вдовец, а туда же. Нашёл невесту — книжницу. Рожать-то она тебе будет или стихи читать?
Кто-то засмеялся. Варя побледнела, но не опустила головы.
— Баба с книгой, — сказал седой мужик с печки, — что корова с колоколом. Шуму много, толку нет.
Фразу подхватили. Понесли по рядам, как квас на покосе.
— Шуму много!
— Толку нет!
— Грамотная!..
Староста поднял руку.
— Цыц. Слушай решение. Девке Варваре, племяннице Аграфены, впредь книжки держать при людях — запретить. Читать про себя — в избе, когда никто не видит. При мужиках чтоб ни строчки. Потому как заразу это разводит — умничанье. Ясно?
Варя молчала.
— Язык проглотила?
— Ясно, — сказала она.
Голос был ровный. Пустой.
Фёдор сжал кулаки. Хотел встать, сказать что-то — но не знал, как. Слова не шли. В голове стучало: «корова с колоколом».
Варя взглянула на него. Коротко, быстро. И в этом взгляде было прощание.
Она не будет больше читать ему по вечерам. Не сядет у лучины, не откроет потрёпанный томик. Всё, что было — было украдено у деревни. И деревня забрала своё.
Приговор вынесли не книге. Приговор вынесли тишине, которую они вдвоём нарушили. Потому что молчание — удел баб. А слово — мужская доля. И когда баба берёт слово, она крадёт не грамоту — власть.
Бумага пришла в середине мая, когда черёмуха уже отцвела, а рожь только набирала колос.
Староста держал лист в грубых пальцах, вертел и так, и этак, будто надеялся, что буквы сами сложатся в понятные слова. Мужики толпились у крыльца, бабы жались у заборов. Тишина стояла такая, что слышно было, как скребётся курица в золе.
— Из волости, — сказал староста. — С печатью.
Никто не вызвался читать. Мужики отводили глаза. Те, кто когда-то учился в церковно-приходской, за двадцать лет позабыли и азбуку. Кому грамота нужна была при сохе да бороне?
— Позовите грамотную, — буркнул кто-то из толпы.
Варя стояла у своего крыльца. Слышала. Не двинулась.
Тётка Аграфена толкнула в спину:
— Иди, зовут. Не перечь.
Варя пошла.
Взяла бумагу, развернула. Пробежала глазами — сразу, целиком, как учат в городе: не по складам, а вразбег. Буквы складывались в слова, слова — в беду.
— Ну? — не выдержал староста.
Варя подняла глаза.
— Указ. О переписи. Всех мужиков от восемнадцати до сорока пяти будут в список вносить. Для рекрутчины.
Толпа ахнула.
— Так уж и всех? — подал голос Фёдор. — У меня ж бронь. Я единственный кормилец.
Варя снова взглянула в бумагу. Помолчала.
— В списке — все. Без разбору. Кого запишут, того и заберут. Ошибки быть может, а может и нет.
Она не добавила главного. Того, что прочитала между строк: волости велено набрать тридцать человек. В Глухой — четверых. И Фёдор — первый в очереди. Вдовый, бездетный, работящий. Самый лакомый кусок для рекрутчины.
Староста смотрел на неё, не мигая. Мужики молчали. Бабы зашептались.
— Откуда знаешь? — спросил вдруг чей-то голос. — Может, врёт?
Варя не ответила. Протянула бумагу обратно.
Но её уже не спрашивали, правду ли она сказала. Её спрашивали: откуда у бабы власть читать то, что мужикам не понять?
В этот день её впервые не обозвали. Не прогнали. Не засмеяли. В этот день от неё отодвинулись. Потому что бумага оказалась сильнее кулака. А баба, владеющая бумагой, — страшнее медведя-шатуна.
Через неделю приехали из уезда.
Двое: писарь в очках и унтер с нашивками. Сидели в избе старосты, пили чай, листали бумаги. Мужиков вызывали по одному, сверяли с записями, ставили кресты напротив фамилий.
Фёдора вызвали последним.
Он вошёл, снял шапку, встал у порога. Унтер глянул в список, провёл пальцем.
— Фёдор Ильин, тридцать три года, вдовец, детей нет?
— Нету.
— Рекрутская квитанция имеется?
— Не.
— Стало быть, подлежите призыву.
Фёдор побелел. Сглотнул.
— Так я ж единственный работник. У меня хозяйство, скотина…
— Хозяйство продашь. Скотину родне отпишешь, — унтер зевнул. — Государству солдаты нужнее, чем твоя корова.
Писарь заскрипел пером. Фёдор смотрел, как ложится на бумагу его фамилия, и не мог пошевелиться.
В сенях ждали мужики. Кто-то кашлянул, кто-то сплюнул. Никто не подошёл, не хлопнул по плечу. Чужая беда — как чужой огород: поливать не будешь.
Варя узнала вечером.
Вышла к колодцу, а Фёдор стоял там — пустой, чужой, будто его уже забрали. Глянул на неё и сказал:
— Увезут.
— Не увезут, — ответила Варя.
— Ты-то откуда знаешь?
— Бумага — она поправимая. Если знать, как писать.
Он поднял глаза. В них не было надежды. Только усталость.
— Ты умная, — сказал глухо. — А я нет. Тебе видней.
Она поняла: он не верит. Ни в бумагу, ни в неё. Ни в то, что можно переломить судьбу, написанную писарем. В его мире приказы не обсуждают, а списки не исправляют. Но её мир был другим. И она решила: будет драться.
Фёдор пришёл за полночь.
Варя не спала — ждала. Лежала на лавке, смотрела в тёмный потолок, слушала, как храпят за перегородкой тётка с дядькой. Скрипнула дверь — она узнала шаги.
Поднялась, накинула платок. Вышла в сени.
Он стоял у порога, без шапки, в расстёгнутом зипуне. В темноте не видно было лица, только слышно дыхание — тяжёлое, с хрипотцой.
— Не спится, — сказал.
— Мне тоже.
Она шагнула ближе. Между ними было пол-аршина и целая жизнь, которую никто не дал прожить.
— Варя…
Он не договорил. Не умел. Всю зиму учил буквы, складывал слоги, а главных слов так и не выучил. «Люблю» — слишком громко. «Боюсь» — слишком стыдно. «Останься» — бессмысленно: он и так здесь.
Она взяла его руку.
Ладонь была грубая, в мозолях, с чёрной каймой под ногтями — земля не отмывалась никогда. Варя прижала эту ладонь к своей щеке.
Фёдор вздрогнул. Не от холода — от тепла.
— Я не вернусь, — сказал вдруг. — Чую.
— Не говори так.
— Рекрутов редко отпускают. Двадцать пять лет — не срок? А у меня ни жены, ни детей… Кому я там нужен?
— Мне, — сказала Варя.
Он замер. Даже дышать перестал.
— Ты… это всерьёз?
Она не ответила. Поднялась на цыпочки, коснулась губами его виска. Там, где седина уже тронула волосы — мелкая, ранняя, солёная.
Фёдор обнял её. Резко, как падающий хватается за ветку. Уткнулся лицом в плечо, в грубую домотканую ткань. И стоял так долго, не шевелясь.
В сенях было холодно. Пахло берёзой, золой, близкой грозой. Варя гладила его по спине — широкой, сутулой, беззащитной — и понимала: если он уйдёт, она никогда себе не простит, что не сказала раньше.
— Я прошение напишу, — шепнула. — В уезд. В губернию. Куда надо.
— Не поможет, — глухо отозвался Фёдор.
— Поможет. Я каждую букву выведу. Они увидят.
Он отстранился. Посмотрел на неё долгим, тёмным взглядом.
— Ты зачем это делаешь?
Варя не ответила.
— Ведь тебе ничего не будет, если я уйду. Живи себе. Книжки читай. В город поедешь, учёная… — Он запнулся. — Зачем тебе я?
Она хотела сказать: затем, что ты первый, кто назвал меня не «грамотной», а по имени. Затем, что ты учил буквы и краснел. Затем, что без тебя мои книжки — просто бумага.
Но не сказала. Слова были слишком бедны для этой ночи.
— Иди, — прошептала. — Увидят.
Фёдор кивнул. Сделал шаг к двери, остановился.
— Варь… Я вернусь. Честное слово.
Она не поверила. Но кивнула.
В ту ночь она впервые поняла: любовь — это не, когда вместе. А когда готова остаться одна, чтобы он был жив.
Прошение Варя писала три дня.
Садилась по ночам у лучины, разглаживала обрывки бумаги — копила с зимы, каждый клочок берегла. Выводила буквы мелко, чётко, с нажимом. Так, чтобы даже самый ленивый писарь прочитал с первого взгляда.
«В уездное по воинской повинности присутствие. От крестьянки Варвары Ивановой, временно проживающей в деревне Глухой…»
Она писала не о себе. О Фёдоре. О том, что он единственный работник. Что хозяйство без него разорится. Что его покойная жена была из того же уезда, и её родня подтвердит: мужик он работящий, непьющий, благонадёжный.
Она не лгала. Но и всей правды не писала.
Не написала, что любит его.
Не написала, что он обещал вернуться.
Не написала, что по ночам ей снится его лицо, а днём — руки, пахнущие землёй.
Бумага не терпит лишнего. Бумага терпит только факты.
Когда прошение было готово, Варя перечитала его трижды. Нашла ошибку: в отчестве Фёдора поставила «Ильич», а надо «Ильин». Исправила, выдохнула.
— Отнеси, — сказала Фёдору. — Завтра же.
Он взял лист, повертел в руках. Не прочитал — не умел ещё бегло, стеснялся.
— И что там?
— Правда, — ответила Варя. — Что ты нужен здесь.
Он кивнул. Сунул бумагу за пазуху, пошёл к двери. У порога обернулся.
— Спасибо, — сказал.
Просто. Коротко. Без лишних слов.
Варя кивнула.
А через неделю пришёл ответ.
Не из уезда — из деревни. Слух пополз, как талая вода: грамотная писала в волость. Хлопотала за Фёдора. Мужикам бумагу толковала, указ читала. Много на себя берёт.
— Сама себе цену набивает, — шептались у колодца. — Не иначе, полюбовник он ей.
— А то не видно. К ей по ночам шастает — все видели.
Варя выходила во двор — взгляды утыкались в землю. Заходила в избу — замолкали.
Её перестали звать на подмогу. Чужих детей нянчить не доверяли. Даже тётка Аграфена, всю зиму терпевшая племянницу у печи, теперь сторонилась.
— Ты это… того, — сказала как-то вечером. — Не позорь двор. Хватит.
Варя молчала.
Она думала о другом. О том, что прошение ушло. Что скоро приедет писарь с новыми бумагами. Что Фёдора, может быть, вычеркнут из списка.
Она не думала, что ценой станет она сама.
Бумага спасла ему жизнь. Бумага убила её в этой деревне. И это была сделка, которую она заключила сама с собой — не спросясь ни у Бога, ни у людей.
Ответ из уезда пришёл через месяц, в самое сенокосное время.
Писарь, тот самый, в очках, читал приказ на крыльце старосты. Мужики стояли, сняв шапки, бабы крестились испуганно.
— По прошению крестьянки Варвары Ивановой… провести пересмотр рекрутских списков… выявить ошибки в записях…
Фёдор стоял в третьем ряду, сжимал шапку так, что побелели костяшки.
— В отношении Фёдора Ильина: установлено, что означенный крестьянин подлежит исключению из призывного списка по причине… — писарь поправил очки, — ошибочного внесения фамилии. Вместо Ильин записан Ильин-младший, коего в деревне не значится.
Толпа выдохнула.
— Стало быть, свободен? — спросил староста.
— Свободен.
Фёдор не шелохнулся. Стоял, будто не про него речь. Кто-то хлопнул по плечу, кто-то сунул шапку обратно. А он смотрел не на писаря — на Варю.
Она стояла у своего крыльца, в сером будничном сарафане, руки под фартуком. Не улыбалась. Не плакала. Только смотрела на него издалека.
Писарь уехал. Мужики разошлись. Фёдор подошёл к ней, остановился в двух шагах.
— Ты, — сказал. — Это ты.
Она кивнула.
— Зачем?
— Ты знаешь.
Он долго молчал. Потом спросил:
— Чего теперь будет?
Варя отвела глаза.
— Ничего.
Она не сказала главного. Не сказала, что этой бумагой подписала приговор не ему — им. Потому что деревня не прощает долгов. А он теперь должен не ей. Он должен всем. Потому что его оставили не по справедливости — по бабьему прошению.
Спасённый — не герой. Спасённый — должник. И платить придётся не деньгами.
Всё переменилось в одно воскресенье.
Фёдора перестали звать «Фёдором». Стали звать «счастливчиком». Сначала за глаза, потом — в лицо. Слово липло, как смола.
— Счастливчик, подь сюда. Счастливчик, скирду помоги докидать. Счастливчик, свезло тебе с грамотной…
Он молчал. Работал. Платил долг.
А Варю перестали замечать вовсе.
Она выходила в церковь — от неё отодвигались. Садилась за работу — лавку обходили стороной. Даже тётка, дождавшись, когда дядька уснёт, сказала вполголоса:
— Ты бы ушла, Варя. Не ко двору ты здесь.
— Куда?
— В город. В училище. Там грамота твоя пригодится. А здесь — одна беда.
Варя молчала.
Она ждала Фёдора.
Но Фёдор не приходил.
Не приходил день, два, неделю. Его видели в поле, в кузнице, на сходе. К ней не заворачивал. Даже мимо крыльца проходил — отворачивался.
Она не искала встречи. Понимала: теперь ему нельзя. Деревня смотрит, считает шаги, взвешивает каждый взгляд. Если он придёт к ней — подтвердит: она ему не чужая. А значит, и прошение писала не по справедливости — из корысти.
Фёдор выбрал молчание.
Варя выбрала терпеть.
Долг платежом красен. Только платят здесь не деньгами, а тишиной.
Свадьбу сыграли споро, в одну неделю.
Невесту подобрали быстро: Маланья, двадцати лет, сирота при дядьке, работящая, молчаливая, без приданого. Самое то для мужика, которому надо не любовь — оправдание.
Варя узнала от тётки. Аграфена сказала буднично, перебирая лук:
— Фёдора женят. На Маланье.
Варя не дрогнула. Перебирала крупу, откладывала соринки.
— Когда?
— В субботу.
Это была среда.
Три дня Варя не спала. Днём работала — споро, зло, не поднимая головы. Ночью лежала, смотрела в потолок, вспоминала.
Сени. Лучину. Его ладонь на своей щеке.
«Я вернусь».
Не вернулся.
На свадьбу её не позвали. Даже соседки — и те не обмолвились, будто Варя умерла или вовсе не жила в этой деревне.
А вечером в субботу она стояла у своего крыльца и слушала, как гудит народ в избе у Фёдора. Слышно было гармонь, топот, пьяные выкрики. Кто-то пел частушку — про жениха, про невесту, про счастливую долю.
Варя вошла в избу. Легла на лавку. Накрылась тулупом с головой.
Аграфена вздыхала, крестилась в углу. Дядька кашлял. А Варя лежала и смотрела в темноту.
Она не плакала. Слёзы пришли потом, через много лет.
Его женили не на Маланье. Его женили на тишине. На покорности. На неумении читать. Её — грамотную — к такой жизни не приспособишь.
Они встретились через три дня после свадьбы, у колодца.
Варя пришла за водой. Фёдор стоял с коромыслом, ждал, когда наполнится ведро. Увидел её — замер.
Между ними было три шага и целая жизнь.
— Здравствуй, — сказала Варя.
— Здравствуй.
Он не смотрел на неё. Смотрел в воду, в круги на воде, в своё искажённое отражение.
— Ты как? — спросил.
— Хорошо.
Она не спросила про Маланью. Не спросила, счастлив ли. Не спросила, помнит ли ту ночь. Спросила другое:
— Буквы не забыл?
Фёдор поднял глаза.
— Нет.
— Читаешь?
— Некогда.
Помолчали.
— Ты уезжаешь, — сказал он. Не спросил — утвердил.
— Да.
— В город?
— В учительскую семинарию.
Он кивнул. Будто знал. Будто всю неделю только об этом и думал.
— Это правильно, — сказал вдруг. — Ты умная. Тебе дальше.
Варя молчала.
Фёдор шагнул ближе. Взял её руку — ту, что лежала на коромысле, холодную, мокрую от росистого ведра. Сжал.
— Ты меня прости, — сказал глухо. — Не сумел я.
— Чего не сумел?
Он долго подбирал слова. Не нашёл.
— Всего.
Отпустил руку. Взял вёдра, повернулся и пошёл. Не оглянулся.
Варя смотрела ему вслед. Спина — широкая, сутулая, в знакомой домотканой рубахе — уходила всё дальше, к чужой избе, к чужой бабе, к чужой жизни.
«Ты умная… тебе дальше».
Это звучало как отказ. Это звучало как благословение. Это звучало как приговор.
Он спасся. Она — нет. И никогда уже не узнает, жалел ли он. Потому что уехать легче, чем простить себя за то, что остался.
Варя уезжала в августе, на Успение.
Укладывала пожитки в холщовый мешок: две смены белья, запасные лапти, Псалтырь — ту самую, что Фёдор принёс, — да стопка писчей бумаги, перевязанная суровой ниткой.
Книгу стихов, старую, потрёпанную, она не взяла. Сунула под лавку. Пусть лежит.
Аграфена собирала в дорогу хлеб, яйца, соль в тряпице. Дядька сидел у стола, крутил в руках кнут, молчал.
— В город приедешь — поклонись, — сказал наконец. — Там родня, сказывают, есть. Далеко, а всё свои.
Варя кивнула.
— Писать будешь? — спросила тётка.
— Буду.
Аграфена всхлипнула, отвернулась к печи.
Варя вышла на крыльцо. Деревня просыпалась: бабы гнали скотину, мужики чинили сбрую, дым вился над трубами. Всё, как всегда.
Только её теперь здесь не будет.
Она пошла по улице. Мимо колодца, мимо старостиной избы, мимо кузницы. У крайнего двора остановилась.
Фёдор колол дрова.
Увидел её — выпрямился, оперся на топорище. Смотрел молча.
Варя кивнула.
Он кивнул в ответ.
Она пошла дальше. К околице, к большой дороге, к городу.
Не оглянулась.
Деревня облегчённо выдохнула. Грамотная уехала. Можно жить по-старому. Только старое уже не вернуть.
В семинарию Варю приняли не сразу.
Приехала — экзамены кончились. Мест нет. Казённых стипендий не хватает. Иди, девушка, откуда пришла.
Она не пошла.
Нашла угол в подвале у вдовой просвирни, платила мытьём полов. Днём работала, вечерами зубрила. Ходила в училище каждый день, просилась вольнослушательницей. Смотрела в рот преподавателям, записывала каждое слово.
Через полгода её зачислили. Ещё через год — перевели на казённое содержание.
Училась она жадно, зло, будто мстила кому-то. Не буквам — жизни, которая не дала ей этого раньше. Ночами сидела над конспектами, переписывала учебники от руки, потому что купить не на что. Пальцы сводило от пера, глаза слепли от керосиновой копоти.
Ей было двадцать пять. Старше всех на курсе.
— Вам бы замуж, Варвара, — вздыхала просвирня. — Чай, не век в девках сидеть.
Варя молчала.
Она не говорила, что была почти замужем. Не говорила, что любила. Не говорила, что тот, кого она спасла, женился на другой.
Это осталось в деревне. Вместе с Псалтырем и несбывшейся жизнью.
Она думала, что учёба вытравит память. Но память жила в пальцах — тех, что когда-то гладили его ладонь.
В деревне всё шло своим чередом.
Фёдор работал. Па́хал, сеял, косил, молотил. К вечеру валился на лавку без задних ног, и Маланья стаскивала с него грязные порты, укрывала тулупом.
Детей нарожали четверых. Две девочки померли во младенчестве, выжили сыновья: Петька да Минька.
Маланья была баба покладистая, не перечила, не умничала. Щи варила — пальчики оближешь, избу держала в чистоте, мужику перечить не смела. То, что Фёдор по ночам ворочается и смотрит в потолок, — не замечала. То, что книгу под лавкой прячет, — не видала.
А он прятал.
В Псалтырь, что когда-то купил для Вари, заворачивал в чистую холстину и клал в сундук, под праздничные порты. Доставал редко. Чаще всего зимой, когда метель мела так, что из избы носа не высунуть.
Садился у лучины, водил пальцем по строчкам. Читал медленно, по складам, шевелил губами.
— Чего ты там шепчешься? — спрашивала Маланья.
— Так… Буквы вспоминаю.
— На что они тебе?
Фёдор не отвечал.
Он и сам не знал — на что. Не писать же кому. Писем ждать неоткуда. А всё равно — как бросишь? Вдруг пригодится?
В субботу, когда Маланья уходила к соседке, Фёдор усаживал сыновей за стол.
— А ну, читайте.
Петька, старший, десяти лет, учился у дьячка. Водил пальцем, запинался на каждом слове.
— Не так, — хмурился Фёдор. — Тут «Господи», а не «Гос-по-ди». Слитно надо.
— Откуда ты знаешь, тять? — удивлялся Петька.
— Знаю.
Он не умел читать бегло. Но помнил, как она читала. И этого было довольно, чтобы учить детей.
Письмо пришло через двенадцать лет.
Фёдор узнал его сразу. Конверт был тонкий, городской, с чётким почерком — мелким, ровным, без нажима. Таким умела писать только она.
Он взял письмо, повертел в руках. Не вскрывал.
— Чего не читаешь? — спросила Маланья.
— Некогда.
Сунул за пазуху, ушёл в поле.
Там, у межи, где никто не видел, сел на траву, разорвал конверт.
Письмо было короткое.
«Фёдор. Здравствуй. Я в городе, работаю учительницей в церковно-приходской школе. Учу детей грамоте. Есть своя комната, жалованье небольшое, но хватает. Не знаю, зачем пишу. Наверное, чтоб ты знал: ты не зря учил буквы. Я помню. Прости, если что не так. Варя».
Фёдор перечитал трижды. Сложил письмо, спрятал в шапку.
Домой пришёл затемно. Маланья гремела у печи, Петька с Минькой дрались в углу. Фёдор сел на лавку, достал Псалтырь, положил письмо между страниц.
— Тять, а тять, — подскочил Минька. — Чего это у тебя?
— Бумага.
— Про что?
— Про жизнь, — сказал Фёдор.
Больше не объяснил.
Он не ответил на письмо. Не потому, что не умел — умел уже, выучился за эти годы. А потому, что нечего было сказать. Всё главное было сказано тогда, у колодца.
В деревню весть пришла через проезжих.
Будто в уездном городе, в женской гимназии, служит учительницей барышня из здешних. Учёная, строгая, но справедливая. Детей грамоте учит не за страх, а за совесть. Иные из простых даже бесплатно к ней ходят.
— Фамилия как? — спросил староста.
— Иванова. Варвара Иванова.
Староста крякнул. Переглянулись мужики. Бабы зашептались.
— Та самая, что ли?
— Она.
Долго молчали. Потом кто-то сказал:
— Ишь ты. А ведь выучилась.
Сказано было без злобы. Без насмешки. Просто — констатация.
Фёдор слушал у крыльца, крутил в руках обрывок верёвки. Не обернулся. Не вступил в разговор.
Только вечером, когда все улеглись, достал из-под лавки Псалтырь, развернул письмо.
«Учу детей грамоте».
Он долго смотрел на эти слова. Потом закрыл книгу, лёг на спину, уставился в потолок.
Маланья дышала ровно, во сне причмокивала. За стеной возились мыши. Где-то далеко, за тридцать вёрст, в городе, горела свеча в её окне.
Она стала той, кем должна была стать. А он — остался. И это было правильно. И это было горько.
Прошло ещё пятнадцать лет.
Фёдор постарел. Спина согнулась, руки всё помнили работу, но уже не слушались. Маланья померла два года назад — простудилась на реке, провалилась под лёд, неделю горела и отдала Богу душу.
Петька женился, увёз жену в город, работал на железной дороге. Минька остался в деревне, в отцовской избе, поднимал внуков.
Фёдор сидел на завалинке, грел старые кости на солнце.
— Тять, — подсел Минька. — Я тут письмо получил. От Петьки.
— Ну?
— Не всё разобрал. У него почерк — курица лапой. Ты прочти?
Фёдор взял бумагу. Долго всматривался в буквы, шевелил губами.
— Про работу пишет. Про то, что прибавку дали. И ещё… — Он запнулся.
— Что ещё?
Фёдор молчал.
— Тять?
— Учительницу вашу вспоминает. Варвару Ивановну. Она, слышь, померла.
Минька перекрестился.
— Царствие небесное. Хорошая была бабка. Помню, я к ней в школу бегал, грамоте учил. Она меня мятными пряниками кормила.
Фёдор сидел не шевелясь.
— Тять, ты чего?
— Ничего.
Он смотрел на письмо. Буквы расплывались, дрожали перед глазами. Он тёр их кулаком, но они не становились чёткими.
— Ты плачешь, что ли? — испугался Минька.
— Старость, — сказал Фёдор. — Глаза слезятся.
Он сложил письмо, отдал сыну. Поднялся, опираясь на палку, побрёл в избу.
Там, в сундуке, под праздничными портами, лежал Псалтырь. И в нём — письмо, которому пятнадцать лет. Он достал его, развернул. Пробежал глазами знакомые строчки.
«Я помню».
Фёдор посидел с письмом в руках до темноты. Потом аккуратно сложил, спрятал обратно.
Он не молился. Он никогда не умел молиться. Но в тот вечер ему показалось, что Бог его услышал.
Через месяц пришло ещё одно письмо.
Официальное, на гербовой бумаге, с печатью городской управы. Минька принёс со станции, долго вертел в руках, не решаясь вскрыть.
— Тять, это тебе.
Фёдор взял конверт. Разорвал.
Внутри был тонкий лист, исписанный ровным канцелярским почерком. Он долго вглядывался в строчки, шевелил губами. Потом опустил бумагу.
— Читай, — велел Миньке.
Сын читал медленно, запинаясь на казённых оборотах:
— «Уездное училищное начальство… имея в виду долголетнюю и безупречную службу покойной преподавательницы Варвары Ивановны… в память о ней… учреждает стипендию её имени… для девочек из бедных семей… желающих обучаться грамоте…»
Фёдор молчал.
— Тять, — сказал Минька. — Это ж она. Варвара-то наша.
— Знаю.
— Стипендию учредили. В честь неё.
— Знаю.
Фёдор взял бумагу, сложил вчетверо. Сунул за пазуху, туда, где лежало её письмо.
— Ты куда, тять?
— Посидеть.
Он вышел на крыльцо. Сел на лавку, с которой когда-то чинил калитку.
Была осень. Листья облетали, небо наливалось свинцом, пахло дымом и близкими холодами. Где-то далеко, за лесом, за полями, за тридцатью верстами, в городе, которого он никогда не видел, горела свеча в её окне.
Уже не горела.
Фёдор сидел дотемна. Вспоминал.
Как она читала письмо на сходе. Как учила его буквам. Как стояла у колодца в сером сарафане. Как сказала: «Я помню».
Она помнила. И он помнил.
Вот и всё. Она спасла ему жизнь, выучила детей, сберегла память. А себе — судьбу не смогла.
Через двадцать лет в деревню приехала комиссия из губернии.
Открывали новую школу — просторную, кирпичную, с большими окнами. На открытие позвали всех: мужиков, баб, ребятишек. Староста надел чистую рубаху, поп отслужил молебен.
У входа повесили табличку.
Минька — уже седой, с внуком на руках — подошёл ближе, прочитал по складам:
— «Земская школа имени Варвары Ивановны».
— Кто такая? — спросил внук.
Минька поглядел на отца.
Фёдор стоял у крыльца — старый, сгорбленный, опираясь на палку. Смотрел на табличку долго, не мигая. Потом сказал:
— Учительница.
— Чему учила?
Фёдор помолчал. Вспомнил сени, лучину, её пальцы на своей ладони.
— Всему, — ответил.
Внук кивнул. Ему было семь лет, он уже умел читать.
Фёдор постоял ещё немного, потом повернулся и пошёл прочь. Медленно, тяжело, но без палки — забыл в избе.
Он шёл мимо колодца, мимо старой околицы, мимо поля, где когда-то работал. Остановился у межи.
Здесь двенадцать лет назад он читал её письмо.
— Спасибо, — сказал тихо. — За всё.
Ветер унёс слова.
Её так и не простили при жизни. Но имя написали на доске. И теперь каждый ребёнок, входя в школу, будет читать его вслух. И не знать, что эта учительница когда-то стояла у того же порога, с книгой в руках, и ждала, что её позовут.