Ольга вышла из кабинета – ноги ватные, в голове пусто. Владимир ждал в коридоре, листал телефон. Поднял глаза:
– Ну? Что сказали?
Ольга открыла рот – и не смогла. Слова застряли комом. Он понял и так. Лицо сразу осунулось, постарело.
– Сколько? – спросил тихо.
– Год. Может, полтора.
Молчание.
Потом он обнял её. Крепко. И Ольга подумала – всё будет хорошо. Они справятся. Тридцать два года вместе – это же не шутки. Они пройдут через это. Вместе.
Только вот «вместе» закончилось очень быстро.
Первую неделю он ещё старался. Готовил супы, водил на процедуры, держал за руку. А потом... Сначала задерживался на работе. Потом стал ночевать у друзей. «Важный проект, Оль, понимаешь?»
Понимала. Только вот проект пах женскими духами.
Артём, сын, заметил первым. Пришёл как-то вечером – злой, красный.
– Мам, – сказал. – Папу видел. На Арбате. С какой-то бабой.
– Может, коллега? – Ольга улыбнулась – губы затряслись, но она старалась.
– Коллега за руку не держит! – Артём стукнул кулаком по столу. – Мать умирает, а он!
– Тёма, не надо.
– НЕ НАДО?! Мам, ты что, не понимаешь?! Он тебя сдал! Как старую машину на свалку!
Она понимала. Ещё как понимала. Только что с этим делать? Скандалить? Плакать? Требовать? У неё на это сил не было. Все силы уходили на то, чтобы просто дышать. Вставать. Доползти до ванной. Не кричать от боли.
А Владимир всё реже приходил домой. И когда приходил – смотрел сквозь неё. Будто Ольги уже не было. Будто она – тень.
Однажды она не выдержала. Спросила прямо:
– Володя, у тебя есть кто-то?
Он замер. Потом повернулся. Посмотрел – и в глазах пустота.
– Есть, – сказал просто.
Вот так. Без оправданий, без вранья.
– Оль, ты уже не встанешь. Понимаешь? Ты умираешь. А я ещё живу. И я не собираюсь гробить свою жизнь, сидя у твоей постели.
Ольга смотрела на мужа – и не узнавала. Этот человек тридцать два года спал с ней в одной постели. Родил с ней сына. Ездил на дачу, пилил дрова, ругался из-за соседей. А теперь стоял чужой. Холодный.
– Уходи, – сказала она тихо.
Он ушёл.
И не вернулся.
Артём приехал на следующий день. Ворвался в квартиру взъерошенный, в мятой куртке. Глаза красные.
– Где он?! – заорал с порога.
– Ушёл, – Ольга сидела на диване, укутанная пледом. Говорила спокойно – слишком спокойно. – Насовсем.
Артём осел рядом. Схватился за голову:
– Мам, я убью его. Честное слово, убью.
– Не надо, – она положила руку ему на плечо. Рука лёгкая, почти невесомая. Кожа да кости. – Он сделал выбор. Имеет право.
– Какое право?! – Артём вскочил.
Ольга молчала. Смотрела в окно. Весна была – апрель. Почки на деревьях набухали, птицы орали. Жизнь продолжалась. Без её участия.
– Сколько ей лет? – спросила она тихо.
– Что?
– Той женщине. Сколько?
Артём кулаки сжал:
– Молодая. Лет тридцать. Может, меньше.
– Красивая?
– Мам!
– Ну что? – Ольга повернулась к нему. Улыбнулась странно, печально. – Мне любопытно. Интересно, на кого меня поменяли.
Артём не выдержал. Зарылся лицом в её плечо и заплакал. Взрослый мужик, тридцать лет, а ревёт как мальчишка.
– Прости, мам.
– Глупости, – она гладила его по голове. – Ты-то тут при чём?
Соседи, конечно, узнали быстро. Москва – большой город, но в подъездах – деревня. Тётя Валя из сорок второй встретила Ольгу у лифта, глаза округлила:
– Оленька, милая. Это правда, что Володя...
– Правда, – кивнула Ольга.
– Ой, господи! – тётя Валя всплеснула руками. – Какой ужас! Как он мог?!
Ольга пожала плечами. Зашла в лифт. Дверь закрылась – и она прислонилась к стенке, закрыла глаза. Как он мог? А вот так. Взял и смог.
Владимир объявился через неделю. Пришёл забирать вещи. Ольга лежала в спальне – теперь она все чаще ложилась отдохнуть. Слышала, как он шуршит в шкафу, складывает что-то в сумки.
Зашёл попрощаться. Стоял в дверях – неловкий, чужой.
– Оль, – начал он. – Я понимаю, ты меня ненавидишь. Но мне нужно жить дальше. Понимаешь? Мне пятьдесят восемь. Я ещё не старик.
– А я? – Ольга приподнялась на локте. – Я тоже не старуха. Только вот мне уже не до жизни.
– Именно, – он отвернулся. – Тебе не до жизни. А мне – до. И я не хочу хоронить себя заживо.
Он взял сумки и вышел.
Дверь хлопнула.
Ольга легла обратно. Уставилась в потолок. Слёз не было. Просто тяжесть в груди – такая, что дышать больно.
Артём разорвал с отцом отношения сразу. Позвонил ему, наорал, бросил трубку. Удалил из контактов, из соцсетей. Вычеркнул.
– Для меня его больше нет, – сказал он матери. – Поняла? Нет.
Ольга кивала. Понимала. Но где-то внутри надеялась – вдруг Володя одумается? Вернётся? Скажет: «Прости, я был дураком»?
Не вернулся.
А через месяц соседка принесла новость – видела Владимира с той женщиной. Она беременная. Живот уже виден.
Ольга слушала – и внутри всё оборвалось. Так и есть, действительно, планирует новую жизнь. Без неё.
Умирала она тихо. В хосписе. Артём приезжал каждый день. Сидел рядом, держал за руку.
– Тёма, – сказала она как-то вечером. – Не злись на отца.
– Мам.
– Нет, послушай. Злость – это яд. Она тебя съест изнутри. А он просто испугался. Одиночества. Старости. Испугался и убежал.
– Трус, – процедил Артём.
– Человек, – Ольга улыбнулась слабо. – Слабый человек. Их много.
На похороны Владимир не явился.
А через два месяца женился. Артёму написала тётя Валя, возмущённым голосовым: «Ты представляешь?! Женился! Срама нет!»
Артём стёр сообщение. Не ответил.
Отец звонил несколько раз. Писал: «Сын, давай поговорим». Артём блокировал номера один за другим.
Нет у него больше отца.
Владимир пытался построить новую жизнь. Алина родила девочку – Полину. Хорошенькую, светленькую. Он носил её на руках, покупал игрушки, строил планы.
Только вот счастья не было. Как ни старался – не было.
Алина требовала квартиру побольше. Машину получше. Отпуск на Мальдивах. Шубу. Украшения.
– Володь, ну ты же обещал! – капризничала она. – Я молодая, мне хочется жить!
Он работал на двух работах. Влез в кредиты. Выбивался из сил.
А она всё требовала. Ещё и ещё.
И смотрела на него не с любовью. С расчётом.
Но он говорил себе: просто период такой. Родила только что, устала. Наладится.
Не наладилось.
А через пять лет рухнуло всё.
Полине было пять. Светлая, кудрявая – ни в мать, ни в отца. Владимир списывал на гены бабушек-дедушек. Мало ли что там намешано в роду?
Алина к тому времени откровенно скучала. Сидела в телефоне, переписывалась с кем-то, хихикала. На Владимира смотрела как на мебель. Старую, надоевшую.
– Володь, – сказала она как-то вечером. – Мне нужны деньги на курсы.
– Какие курсы? – он устало поднял глаза от ноутбука.
– По дизайну интерьера. Хочу развиваться.
– Алин, у нас кредит за машину.
– Вот вечно ты! – она вскинулась. – Вечно одно и то же! Денег нет, денег нет! А я что, должна всю жизнь дома сидеть?!
Владимир промолчал. Устал спорить. Дал денег – взял очередной кредит.
А через месяц она ушла.
Просто собрала вещи и ушла.
– Я встретила человека, – сказала на пороге. – Настоящего. Который меня ценит.
– А Полина? – Владимир стоял посреди комнаты, растерянный.
– Заберу позже. Когда устроимся.
Дверь хлопнула.
Он остался один. С машиной, за которую платить ещё десять лет. И с девочкой, которая плакала по ночам: «Где мама? Почему она не приходит?»
Полину забрали через полгода. Приехала Алина – при параде, в новой шубе. С мужиком в дорогом костюме.
– Володь, – сказала она. – Мы женимся. Едем в Испанию жить. Полю забираем.
– Постой, – Владимир схватил её за руку. – Какая Испания? Это моя дочь!
Алина выдернула руку:
– Твоя? – она усмехнулась. – Ты уверен?
Мир качнулся.
– Что ты сказала?
– Я сказала – ты уверен? – Алина смотрела холодно, насмешливо. – Сделай тест, если не веришь.
И ушла. Забрала Полину, чемоданы, документы.
Владимир сидел на полу в пустой квартире. Голова гудела. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит.
Тест сделал через неделю. Втихаря, через знакомого врача. Взял волосок с расчёски Полины – та иногда оставалась ночевать, пока Алина окончательно не уехала.
Результат пришёл через десять дней.
Владимир открыл конверт трясущимися руками.
«Вероятность отцовства – 0%».
Он перечитал три раза. Потом ещё раз. Буквы плыли перед глазами.
Девочка, которую он пять лет растил, любил, носил на руках – не его.
Он засмеялся. Истерично, страшно. Соседи, наверное, подумали – с ума сошёл.
Может, и сошёл.
Алина на звонки не отвечала. Заблокировала везде. Уехала в Испанию, и след простыл.
Владимир остался один. С пустой квартирой. С осознанием, что его использовали. Как тряпку. Вытерли ноги и выбросили.
Он попытался найти Артёма. Позвонил с нового номера, сын взял трубку.
– Тёма, – начал Владимир. – Сынок.
Пауза. Потом:
– Вы ошиблись номером.
Гудки.
Владимир перезвонил. Артём сбросил. Заблокировал.
Написал в мессенджеры – везде блок.
Инсульт случился внезапно. Владимир вёз продукты из магазина – и вдруг всё поплыло. Руль вывернуло, машина въехала в столб.
Очнулся в больнице. Левая сторона не двигалась. Рот перекошен. Говорить не мог – только мычал.
– Обширный ишемический инсульт, – сказал врач. – Повезло, что живы остались. Но восстановление сложное. Нужен уход. Постоянный.
Владимир лежал, смотрел в потолок. Не мог пошевелиться. Не мог позвать. Только думал.
И думы были страшные.
Его выписали через месяц. Соцработник помогла добраться до квартиры. Объяснила, как пользоваться креслом, памперсами.
– Родственники есть? – спросила она.
Владимир мотнул головой. Нет.
– Совсем?
Кивнул. Совсем.
Соцработница вздохнула:
– Ну, будем навещать. Раз в три дня. Больше не можем – нагрузка большая.
Дверь закрылась.
Владимир сидел в кресле посреди комнаты. Смотрел на стены. На фотографии – вот он с Ольгой, молодые. Вот Артём в школьной форме. Вот они втроём на даче.
Семья. Была.
А теперь – пусто. Четыре стены. Тикающие часы. И он. Прикованный к креслу. Один.
Ночью проснулся от жажды. Хотел встать – не смог. Хотел крикнуть – не вышло. Только хрип.
Доковылял до кухни на коляске. Дотянулся до стакана – уронил. Тот разбился вдребезги.
Владимир смотрел на осколки. Слёзы текли по щекам.
«Ты уже не встанешь», – сказал он когда-то Ольге.
А получилось - сам не встал.
Артём узнал про инсульт случайно. Встретил тётю Валю в поликлинике.
– Тёма! – она кинулась к нему. – Ты про папу знаешь?
– Какого папу? – он отвернулся.
– Ну как же! Инсульт у него! Лежит один, совсем больной! Может, навестишь?
Артём посмотрел на неё. Долго. Потом:
– Нет.
И ушёл.
Владимир ждал. Каждый день. Каждый час.
Вдруг позвонят? Вдруг придут?
Не звонили. Не приходили.
Только соцработник. Меняла бельё, приносила еду. И уходила.
А он оставался один в пустой квартире.
Прошло три года.
Владимир научился кое-как говорить – медленно, с трудом подбирая слова. Правая рука слушалась – мог есть сам, хоть и криво. Ходить не мог. Коляска стала его миром.
Квартира превратилась в клетку. Четыре стены, телевизор, окно. День за днём – одно и то же.
Соцработник приходила новая – прежняя уволилась. Эта была молодая, равнодушная. Делала всё быстро, на автомате. Не разговаривала.
– Как дела? – спрашивала для галочки.
Владимир молчал. Какие дела? Дожить до вечера. До завтра.
Иногда думал – позвонить Артёму. Номер помнил наизусть. Набирал в уме: восемь, девять, один, семь… Но руки не поднимались. Да и что скажет? «Прости»? Поздно. Слишком поздно.
В телевизоре показывали программу про семьи. Счастливые лица, смех, объятия. Владимир смотрел – и внутри скручивалось.
У меня тоже была семья.
Угробил. Собственными руками.
За что? За Алину? Которая использовала его как банкомат? За Полину, которая даже не его дочь?
«Дурак, – думал Владимир. – Старый дурак».
На шестьдесят пятый день рождения никто не поздравил. Соцработник не знала. Артём – не вспомнил. Или не захотел вспоминать.
Владимир сидел у окна. Смотрел на двор. Дети играли в футбол. Мамы гуляли с колясками. Жизнь шла своим чередом.
А он – в стороне. За стеклом.
Как в аквариуме.
Перед сном – всегда одно и то же – вспоминал Ольгу.
– Прости, – шептал Владимир в темноту. – Оля, прости.
Он все думал – а есть ли смысл жить вот так? Один, беспомощный, никому не нужный?
Ну, видимо, заслужил.
Друзья, не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые публикации!
Рекомендую почитать еще: