Мать обманывала полгода, изображая больную. Но худшее было в её переписке с подругой.
Когда я встречала маму на вокзале в тот октябрьский день, я ещё не знала, что это последний день моей прежней жизни. Галина Петровна вышла из вагона, опираясь на палочку, лицо страдальческое, нога туго забинтована. Я подхватила её тяжёлую сумку, мать охала на каждой ступеньке. В такси она жаловалась не переставая:
— Одна как собака в этой квартире. Еле добралась до поликлиники, врачи хамы. Хорошо хоть ты не бросила мать.
Я гладила её по руке, чувствуя знакомую вину, которая жила во мне с детства:
— Мам, ну что ты. Поживёшь у нас, окрепнешь — и домой. На пару недель.
Галина Петровна кивала, но в её глазах промелькнуло что-то, чего я тогда не разглядела. Хитрость. Удовлетворение.
Дома нас встретили Денис и Лиза. Муж уже освободил детскую — вынес Лизину раскладушку в зал, застелил постель для тёщи. Двенадцатилетняя дочка молча складывала учебники и игрушки в коробки. Я видела, как дрогнули её губы, когда она последний раз оглянулась на свою комнату с плакатами любимых групп и розовыми шторами.
— Ну, на пару недель-то переживём, — бормотал Денис, расставляя на тумбочке армию материных лекарств.
Галина Петровна обвела комнату критическим взглядом:
— Сойдёт. Хотя, конечно, маловато места. И обои старые.
Я сжала зубы, выдавила улыбку:
— Мам, отдыхай. Ужин скоро будет.
Первый вечер я готовила борщ — фирменный, который Денис обожал. Мать ковыляла на кухню, заглянула в кастрюлю:
— Ты свёклу не так режешь. И мяса мало. Я бы по-другому сделала.
Я молчала, мешала ложкой, считала до десяти. За ужином Галина Петровна продолжала:
— Лиза, сиди прямо! Хлеб не откусывай, отламывай. Денис, ты ложку как держишь? Ирочка тебя не учит что ли?
Денис прятался за тарелкой. Лиза давилась супом. Я улыбалась.
Две недели превратились в месяц. Месяц — в два. Галина Петровна больше не сидела в комнате — командовала на кухне, переставляла мои вещи, перестраивала холодильник под свой порядок. Мой йогурт исчезал в дальний угол, на видном месте — её творожки. Я открывала рот, чтобы возразить. Закрывала. Говорила:
— Спасибо, мам.
Я возвращалась с работы вымотанная, находила мать у плиты:
— Я тебе помогла, пельмени слепила. Правда, фарш у тебя какой-то не такой, я добавила лука побольше.
— Спасибо, мам.
— И вообще, ты детской одеждой занималась? Лиза как оборванка ходит.
— Займусь, мам.
Ночами я лежала рядом с Денисом, смотрела в потолок. За стеной храпела Галина Петровна. В зале на раскладушке ворочалась Лиза.
— Ден, — шептала я в темноту, — а когда она уедет? Уже три недели прошло.
Денис зевал:
— Ну дай ей окрепнуть. Она же твоя мать. Тебе что, жалко?
Я молчала. Комок в горле не давал дышать.
Прошло шесть месяцев.
Галина Петровна больше не хромала — я замечала, как свободно она ходит по квартире, когда думает, что я не вижу. Но стоило мне войти — она хваталась за спинку стула, морщилась:
— Ой, нога! Забылась на минутку.
Квартира больше не пахла ванилью и кофе. Теперь здесь стоял запах валерьянки, застоявшегося воздуха и материнских духов "Красная Москва". На каждой поверхности — её вязаные салфетки. На комоде — фотография её молодости. У порога — её тапки на меху.
Лиза стала молчаливой. Перестала приглашать подруг — стыдно было, когда бабушка при всех комментировала их причёски, одежду, манеры. Училась хуже — как делать уроки на раскладушке в зале, когда там постоянно кто-то ходит, работает телевизор?
Денис всё чаще задерживался на работе. Возвращался поздно, ужинал молча, уходил спать. Мы почти не разговаривали. Секса не было месяца три — как заниматься любовью, когда за стеной спит моя мать и каждый звук слышен?
Я задыхалась. Единственным моим убежищем стала лестничная клетка — третий этаж, между пролётами. Я сидела там на холодной ступеньке, глядя в окно с треснутым стеклом на соседнюю девятиэтажку. Пахло сыростью и кошачьей мочой. Я иногда курила, хотя бросила пять лет назад. Просто сидела. Дышала. Пять минут без материнского голоса, без обязанности улыбаться.
Я была беженкой в собственном доме.
Восьмой месяц начался с звонка из школы. Классная руководительница передала записку от психолога:
"Ирина Петровна, приходите на беседу. Есть тревожные моменты в поведении Лизы."
Я побледнела, записалась на приём. Вечером спросила дочку:
— Солнышко, у тебя всё в порядке?
Лиза кивнула, не глядя в глаза. Из кухни донёсся голос Галины Петровны:
— Это ты её довела! Вечно на работе, ребёнок без внимания!
Я промолчала. Как всегда.
Кабинет психолога пах бумагой и мятным чаем. Вера Сергеевна, женщина лет пятидесяти пяти с мягким лицом и внимательными глазами, показала мне на кресло:
— Присаживайтесь.
На столе лежала папка с Лизиными рисунками. Я видела дом с чёрными окнами. Фигурки людей, отвернувшиеся друг от друга.
— Ирина Петровна, — Вера Сергеевна говорила спокойно, но каждое слово било как молотом, — Лиза рисует тревожные картины. Говорит, что хочет жить у подруги. На вопрос "почему" отвечает: "Дома все несчастливые". Расскажите, что происходит в вашей семье?
И я сорвалась. Выплеснула всё — про мать, которая приехала на пару дней восемь месяцев назад. Про потерянное пространство, про то, как я больше не могу дышать в собственной квартире. Про мужа, который отстранился. Про дочь, которая спит на раскладушке. Про то, как я каждый день хочу крикнуть "уезжай!", но не могу, потому что она моя мать, потому что мне стыдно, потому что "хорошие дочери так не поступают".
Я плакала впервые за долгое время. Вера Сергеевна молча протянула мне платок.
— Вы должны что-то изменить, — сказала она тихо. — Ради Лизы. Ради себя. Ребёнок не должен расти в атмосфере постоянного напряжения.
Я кивала, вытирала слёзы. Потом вспомнила:
— Я принесла медкарту мамы. Для документов Лизы, там нужна справка...
Я достала из сумки карту, положила на стол. Вера Сергеевна случайно открыла её, взгляд упал на последнюю запись врача. Она замерла, посмотрела на меня.
— Ирина Петровна... Вы это видели?
Я взяла карту. Прочитала. Отметка от марта — шесть месяцев назад:
"Полное восстановление функций нижней конечности. Трудоспособна. Рекомендовано: умеренная физическая активность, ЛФК."
Я перечитала. Ещё раз. Буквы расплывались.
— Шесть месяцев, — прошептала я. — Она здорова шесть месяцев.
Вера Сергеевна молчала. Я смотрела в карту, вспоминала — как мать "хромала" при мне, как стонала по ночам, как неделю назад я видела её танцующей на кухне под радио. Она резко схватилась за ногу, увидев меня в дверях.
Всё было спектаклем.
— Поговорите с ней, — сказала Вера Сергеевна. — Честно. Открыто.
Я ехала домой в автобусе, сжимая медкарту. Внутри кипело — ярость, обида, боль. Шесть месяцев. Полгода обмана.
Дома Галина Петровна сидела на диване, смотрела сериал. Я вошла, положила медкарту на стол перед ней:
— Мам. Объясни мне это. Март месяц. "Полное восстановление". Ты здорова уже полгода.
Мать побледнела, схватила карту:
— Ты что, роешься в моих вещах?! Врачи ошибаются! Нога болит, я знаю лучше!
— Нет, — я качала головой, голос дрожал. — Ты обманывала. Специально. Чтобы остаться здесь.
Галина Петровна вскочила, голос сорвался на крик:
— Да! Обманывала! Потому что мне некуда идти! В той квартире — пустота, одиночество! Ты хоть понимаешь, каково это?! Я тебя родила, вырастила одна, отец бросил нас, я всю себя тебе отдала, а ты меня выгнать хочешь!
— Ты захватила мой дом! — я кричала тоже, впервые в жизни. — Моя дочь страдает! Мой муж от меня отстранился! Я задыхаюсь!
— Ой, давление! — мать схватилась за сердце, упала на диван. — Ты меня в могилу сведёшь! Сердце не выдержит!
Вошёл Денис — рано вернулся с работы. Услышал крики:
— Девочки, хватит! Мать, сядь, успокойся. Ира, не кричи, у неё сердце!
Я обернулась к мужу:
— У неё сердце?! А у меня?! А у Лизы?! Восемь месяцев я молчала, потому что ты меня не поддержал ни разу!
— Я работаю! Обеспечиваю семью! — Денис повысил голос. — Не могу же я решать ваши бабьи разборки!
Я смотрела на него — на этого человека, с которым прожила пятнадцать лет. И впервые поняла: он выбрал. Он выбрал не вмешиваться. Он выбрал мир любой ценой. Даже ценой меня.
Из зала вышла Лиза. Лицо заплаканное, глаза красные:
— Хватит! Хватит орать! Мне страшно! Я ненавижу этот дом! Я ухожу к Вике ночевать!
Она схватила рюкзак, выбежала из квартиры. Я бросилась за ней, но Лиза уже летела по лестнице. Хлопнула дверь подъезда.
Я остановилась в дверях. Оглянулась — Галина Петровна всхлипывала на диване, Денис растерянно стоял посередине комнаты.
— Доорались, — пробормотал он.
Я захлопнула дверь. Спустилась на третий этаж, села на свою ступеньку. Набрала Викину маму, та подтвердила — Лиза у них, просила не говорить родителям. Но Викина мама уговорила позвонить.
— Спасибо, — прошептала я. — Пусть останется. Мне нужно... разобраться.
Я сидела в полутьме, за окном стемнело. Слышала, как хлопают двери квартир, лает собака этажом выше. Холодно. Неуютно. Но тихо.
Телефон завибрировал — сообщение от Дениса: "Мать просила отнести ей зарядку от телефона, он в кухне на столе разрядился".
Я поднялась в квартиру. Тихо, Денис и Галина Петровна разошлись по комнатам. Взяла телефон матери с кухонного стола. Экран мигнул — низкий заряд, но ещё работал. Случайно увидела открытую переписку с подругой Людмилой. Последнее сообщение от вчерашнего вечера:
"Люда, живу у дочки как у Христа за пазухой. Готовят, убирают, денег не прошу — пенсия на мелочи идёт. Денис тряпка, слова не скажет. Ирка как была дурочкой, так и осталась. Зачем мне в пустую квартиру возвращаться? Тут и телевизор большой, и внучка рядом. Ещё поживу."
Я читала. Перечитывала. Руки тряслись.
"Дурочка". "Тряпка". "Поживу".
Что-то внутри меня сломалось. Окончательно. Бесповоротно.
Ночь я не спала. Лежала рядом с храпящим Денисом, смотрела в потолок. В голове прокручивалась вся жизнь.
Когда я последний раз была счастлива? Когда последний раз выбирала сама?
Мать всегда решала: где учиться, с кем дружить, за кого выходить замуж. Пятнадцать лет назад мне предложили хорошую работу в Москве — рост, карьера, деньги. Я хотела ехать. Галина Петровна плакала три дня:
— Бросишь больную мать? У меня давление, сердце. Умру одна. На твоей совести будет.
Я осталась.
Десять лет назад Денис хотел переехать в другой город — его звали на руководящую должность. Хорошие деньги, перспективы. Мать снова:
— Как я без тебя? Кто мне поможет? Я же одна.
Мы остались.
Всю жизнь я жила не своей жизнью. Я жила материнской виной, материнскими страхами, материнским контролем.
И теряла себя. Теряла дочь. Теряла семью.
Хватит.
Утром я пошла к Вике. Лиза сидела на кухне, пила чай, глаза опухшие. Увидела меня — напряглась.
Я села рядом, взяла дочь за руку:
— Прости меня, солнышко.
Лиза молчала.
— Я допустила, что ты страдаешь. Я думала, что терпеть — правильно. Что быть хорошей дочерью важнее, чем быть хорошей матерью. Я ошиблась.
Лиза посмотрела на меня удивлённо.
— Бабушка уедет. Ты вернёшься в свою комнату. Я обещаю.
Дочка обняла меня, заплакала. Я прижала её к себе, гладила по голове.
— Правда? — шептала Лиза. — Правда уедет?
— Правда.
Я вернулась домой. Галина Петровна на кухне, готовила завтрак, вид невинный. Денис собирался на работу.
Я остановилась в дверях. Спокойно, твёрдо:
— Мама. Ты уезжаешь. Максимум через неделю.
Галина Петровна обернулась, половник застыл в воздухе:
— Что?!
— Ты здорова. Ты обманывала. Ты манипулировала. Я читала твои сообщения. Ты не уважаешь меня, мою семью, мой дом. Ты уезжаешь.
Мать включила всё, на что была способна. Слёзы:
— Родная дочь выгоняет больную мать!
Угрозы:
— Умру одна, на твоей совести будет!
Вину:
— Я тебя растила одна, всю себя отдала, а ты так!
Я стояла. Молчала. Слушала. Внутри было спокойствие — странное, новое, незнакомое. Впервые за тридцать восемь лет.
Когда Галина Петровна замолкла, задыхаясь от крика, я сказала:
— Я помогу тебе с переездом. Буду приезжать раз в неделю. Привезу продукты, помогу по дому. Но жить здесь ты больше не будешь.
Мать смотрела на меня, не узнавая. В её глазах мелькнул страх — манипуляции не работали.
Я повернулась к Денису:
— А тебе скажу так. Либо ты со мной — полностью, поддерживаешь мои решения, защищаешь меня и дочь, либо я ухожу с Лизой. Мне нужен муж, который на моей стороне, а не наблюдатель.
Денис молчал. Переваривал. Смотрел на меня — видел, кажется, впервые за годы. Не тихую, удобную Иру, которая всегда соглашается. Видел другую женщину.
— Я с тобой, — сказал он тихо. — Прости, что не поддержал раньше. Просто... не знал, как. Боялся скандалов.
— Тогда помоги матери собрать вещи.
Неделя прошла в напряжённой тишине. Галина Петровна собирала вещи, молчала, обиженная. Несколько раз пыталась заговорить со мной, вернуть контроль:
— Ирочка, ну что ты... Я же не специально...
— Мам, собирайся.
— Может, ещё месяц поживу? Квартиру проветрить надо, там пыль...
— Нет.
Денис помогал упаковывать коробки. Лиза вернулась домой, осторожно радовалась.
В день отъезда я вызвала такси. Галина Петровна вышла из комнаты с чемоданом, лицо каменное. Я помогла донести вещи. У подъезда обняла мать:
— Я люблю тебя. Но мне нужно жить свою жизнь.
Галина Петровна отстранилась, ничего не ответила. Села в такси. Я смотрела, как машина уезжала. Внутри было облегчение. И грусть. И странное чувство свободы.
Прошло три месяца.
Мы с Лизой переклеивали обои в детской. Дочка смеялась, краска на носу, волосы в хвостике. Выбрали обои вместе — с её любимыми цветами.
Зазвонил телефон. Галина Петровна.
Я взяла трубку:
— Привет, мам.
— Привет.
Короткий разговор. Сдержанный. Без яда, но и без прежней близости.
— Как ты?
— Нормально. Соседка иногда заходит, в поликлинику вместе ходим.
— Приеду в воскресенье. Привезу продукты.
— Хорошо.
Я положила трубку. Обняла Лизу. Из кухни донёсся запах кофе — Денис варил. Принёс пиццу:
— Чтобы не готовить сегодня. Устали небось.
Мы сели втроём на полу детской. Ели пиццу, Лиза рассказывала про школу. Денис смеялся. Я смотрела на них.
Семья. Снова.
Впервые за год в квартире пахло не валерьянкой и "Красной Москвой". Пахло свежей краской, кофе, пиццей. Жизнью.
Я поняла тогда то, что не понимала тридцать восемь лет: молчание не спасает отношения — оно медленно убивает их, забирая у нас самих себя. Границы — это не эгоизм и не жестокость. Это единственный способ сохранить любовь и уважение.
К себе. К тем, кого любишь.
А вы смогли бы поставить границы с собственной матерью, если бы она так поступила? Или промолчали бы ради "семейного мира"?