Игоша — опасный дух ребенка, умершего до крещения. Лишенный конечностей и христианского спасения, он превращается в уродливое существо, которое вредит жильцам дома, а матерей может довести до смерти. Успокоить его можно двумя способами: признать его покровителем дома, как домового, или дать ему имя, чтобы его душа наконец обрела покой.
В начале восьмидесятых их распределили в Заречье — на карте точка, на деле — медвежий угол, где по воскресеньям в клубе крутили «Белое солнце пустыни». Кирилл, молодой фельдшер, радовался: отдельный дом, печка, огород. Настя молчала — живот тянуло, срок подходил, а до райцентра тридцать километров по разбитому тракту.
Дом им выдали казённый. Полы пахли хлоркой, будто кто-то тщательно вымывал не грязь, а саму память о прежних жильцах. И только порог не пах ничем. Он был тёплый.
— Опилки под засыпкой преют, — уверенно сказал Кирилл, приложив ладонь к дубовой плахе. — В подпол влага попала, пошла биологическая реакция, дерево и греется. Обычная органика, Настюш.
Настя сняла валенки и ступила босой ногой. Тепло не просто грело — оно пульсировало. Будто под доской, в самой земле, билось чьё-то маленькое, яростное сердце.
— Живое, — шепнула она, обнимая живот.
В первые дни дом вел себя тихо. Потом начались «проказы». Пропала серебряная ложка — та самая, «на счастье». Исчезли крошечные шерстяные пинетки, которые Настя связала сама. Положила на комод, а утром — пусто, только ворс на дереве остался. А однажды она обнаружила, что с вешалки исчезла её рукавица, а на её месте висела чужая — вязаная, с дырой на большом пальце, пропахшая табаком и старой сыростью. Будто кто-то невидимый предлагал ей жуткий обмен.
Кирилл злился. Он нашёл на пороге странные следы. Кто-то беззубый, настойчивый, жевал дерево деснами, оставляя влажные борозды. Он принёс лом:
— Вскрою. Наверняка там грибок всё дерево выел, труха одна.
Когда остриё вошло в щель, оно не ударилось о камень, а мягко провалилось в пустоту, словно в вату. Металл мгновенно покрылся инеем. В натопленной до духоты избе от лома потянуло могильным холодом. Кирилл отшвырнул его — на железе за секунду расцвела ржавчина. Настя стояла в дверях, бледная как мел:
— Не трогай. Он обидится.
В тот же вечер она, повинуясь древнему страх, положила ломоть хлеба прямо на горячее дерево порога. К утру хлеб исчез. На его месте лежала сосновая шишка.
Ночь перед Святками выдалась слепящей. Луна резала комнату на черное и серебряное. Кирилл не спал — сидел у постели жены, слушал её тяжелое дыхание. И тогда одеяло медленно поползло к изножью.
В лунном пятне Кирилл увидел Его.
У него вообще не было ни рук, ни ног — только плотное, живое туловище в истлевшей рубашке. Он прыгал всем телом, тяжело ударяясь об пол, как набитый песком мяч. Голова на тонкой шее беспрестанно вертелась, а вместо глаз горели два уголька. Игоша.
Уродец вцепился зубами в край одеяла и тянул его к себе, напевая тонко, с присвистом:
— Поскорее помирай… место мне освобождай…
Он не просто пакостил — он выживал их, тянул из Насти жизнь, изводя её страхом. Неупокоенный, он хотел, чтобы все вокруг разделяли его бесконечную, злую пустоту. Кирилл вскочил, заслоняя жену. Его медицинский диплом, его атеизм — всё рассыпалось в прах. Игоша посмотрел на него с такой вековой тоской, что Кирилл задохнулся.
Сделав то, что велел древний инстинкт, Кирилл сорвал с вешалки свою шапку и швырнул в сени:
— На! Будь своим! Признаю!
Песенка оборвалась. Игоша замер, а потом, тяжело перекатываясь, втянулся в щель под порогом. В ту же секунду за окном взвился буран. В вое ветра Настя услышала плач. Она сорвала лоскут со своего подола, распахнула дверь навстречу ледяной крупе и крикнула в самое небо:
— Будь ты Иван! Будь крещеный! Вихрь мгновенно стих.
Игоша больше не проказил. Но по ночам Кириллу чудилось, что в комнате пахнет баней и молоком. И слышался мягкий звук, будто кто-то невидимый всем телом прислоняется к колыбели, баюкая её своим теплом. Тот, кто был злым духом, стал хранителем.
Прошло пятьдесят лет. Кирилла давно не было. Настя приехала на пустырь, где когда-то стоял их дом. Она положила краюху хлеба на мерзлую землю там, где раньше был порог.
— Прости, Ваня, — прошептала она. — Тесно тебе тут одному было.
Ветер шевельнул её седые волосы и затих, оставив на ладони знакомое, почти забытое тепло.
****************************
Мир славянской мифологии гораздо шире, чем кажется на первый взгляд. Он не ограничивается старыми избами — он дышит в камышах заброшенных прудов, шепчет в гуще непролазных лесов и таится в каждом тёмном углу, куда не доходит свет. Если вам интересно заглянуть за грань привычного, другие истории о тех, кто живёт рядом с нами, собраны здесь: Подборка: Славянская мифология