– Деньги нужно хранить в банке, – дед поднял рюмку и обвёл глазами стол. Выдержал паузу. – В трёхлитровой!
Родня засмеялась. Дядя Толик хлопнул по колену. Мама улыбнулась — привычно, одними губами. Бабушка поправила фартук с подсолнухами и пошла за пирогом.
Мне было восемнадцать. Первый курс экономического. Голова гудела от лекций по макроэкономике, от графиков, от слова «инфляция», которое я к тому моменту слышал раз триста. И я сделал то, чего делать не стоило.
– Дед, а если на вклад положить? Там хотя бы процент капает. А наличные каждый год дешевеют.
Стол замолчал. Не весь — только тот край, где сидел дед. Он поставил рюмку. Посмотрел на меня. Пальцы его правой руки — крупные, с набухшими венами, руки бывшего начальника цеха — легли на скатерть и побарабанили три раза. Это был его жест. Когда дед стучал по столу — значит, кто-то сказал глупость.
– Ты ещё пелёнки вчера пачкал, – сказал он, – а уже учишь.
– Я не учу. Просто есть страховка вкладов, до миллиона четырёхсот—
– Банки лопаются. А стеклянная — нет.
Он поднял рюмку, выпил и повернулся к дяде Толику. Разговор был окончен. Для него — окончен. Для меня — нет. Но я проглотил и запил компотом.
Мама потом на кухне сказала:
– Не спорь с дедом. Ты же знаешь, какой он.
Я знал. Геннадий Петрович Рогов, шестьдесят четыре года, сорок один год трудового стажа, начальник литейного цеха на заводе «Прогресс». Человек, который всю жизнь решал сам. Что есть, где жить, куда вкладывать. И «куда вкладывать» для него означало — в стеклянную банку, в газету, на антресоль. Точка.
Я не спорил. Два года.
На втором курсе попробовал ещё раз. Аккуратно, за чаем, без свидетелей.
– Дед, а сколько у тебя отложено?
Он посмотрел с подозрением. Но ответил — дед любил цифры, когда они были его.
– Четыреста двадцать.
– Тысяч?
– Нет, копеек. Конечно тысяч.
– Если положить на вклад под шесть процентов, через пять лет будет пятьсот шестьдесят. Без всяких усилий. Просто лежит и растёт.
Дед отхлебнул чай. Поставил чашку. Побарабанил пальцами.
– А если банк лопнет?
– Страховка. Государство вернёт до миллиона четырёхсот.
– Государство, – он хмыкнул. – В девяносто первом тоже государство было. И где те деньги?
Я открыл рот. Закрыл. Девяносто первый — это был козырь, который бил всё. Против него не было аргумента. Не потому что он был прав, а потому что он это пережил. А я — нет.
– Дед, сейчас другая система—
– Максим. – Он поставил чашку так, что она звякнула о блюдце. – Я жизнь прожил. Я знаю. Ты — нет. Поживёшь — поймёшь.
Бабушка заглянула из кухни.
– Что вы опять? Тёма, не спорь с дедом, у него сердце.
У него сердце. У него опыт. У него стаж. А у меня — только диплом, который ещё даже не получил. И каждый раз, когда я открывал рот, мне напоминали: ты маленький, ты не жил, ты не знаешь.
Я замолчал. На два года.
Диплом я получил красный. Экономический факультет, специализация — финансовый анализ. Устроился аналитиком в консалтинговую компанию. Считал чужие деньги за зарплату, которая к двадцати пяти выросла до восьмидесяти тысяч. Открыл брокерский счёт, завёл подушку на накопительном. Всё как в учебнике.
Деду исполнилось семьдесят. Юбилей. Стол на двадцать человек. Бабушка готовила три дня. Пироги, студень, жаркое, торт «Наполеон» в четыре слоя. Дед надел костюм — тот самый, в котором выступал на собраниях в цехе. Серый, с широкими лацканами. Пуговица на животе еле держалась, но он не замечал.
После третьей рюмки дед встал. Любил произносить речи. Голос густой, командирский — привык, чтобы слышали в грохоте литейки.
– Семьдесят лет! – он обвёл стол рукой. – И ни рубля никому не должен. Всё сам. Вот эту квартиру — сам. Дачу — сам. И скопил — сам. Восемьсот тысяч. Без всяких ваших банков, кредитов и процентов!
Захлопали. Дядя Толик крикнул «молодец!». Тётя Рая подняла бокал. Двоюродный брат Денис кивнул.
Восемьсот тысяч. За шесть лет он удвоил. С четырёхсот двадцати до восьмисот. Пенсия, подработки, бабушкина пенсия — складывали вместе, жили скромно. Каждый месяц — по десять-пятнадцать тысяч в банку. В стеклянную.
Я сидел, ковырял вилкой салат и считал в голове. Восемьсот тысяч, хранившиеся с две тысячи четырнадцатого. Инфляция за это время — суммарно процентов сто двадцать, если грубо. Покупательная способность упала вдвое. То есть на эти деньги сегодня можно купить столько же, сколько на четыреста в четырнадцатом году. Дед не приумножил. Он сохранил.
А если бы на вкладе — хотя бы под шесть с половиной, с капитализацией — было бы за миллион четыреста. Разница — шестьсот тысяч. Минимум. И это без учёта того, что первые взносы работали бы дольше.
Но я молчал. Юбилей. Не место.
После тоста, когда гул утих, дед посмотрел на меня через стол. И сказал — при всех, громко, с усмешкой:
– Вот, внук мой. Экономист. Диплом красный. Всё меня учит — положи в банк, положи в банк. А я говорю — вот мой банк! – Он хлопнул ладонью по столу. – Стеклянный! И ничего ему не будет!
Гости засмеялись. Тётя Рая сказала: «Правильно, Гена!» Дядя Толик поднял рюмку: «За мудрость!»
Я смотрел на деда. Он улыбался. Широко, победно. Шестьдесят человек — нет, двадцать — слушали его и кивали. А я сидел со своим красным дипломом и чувствовал себя первоклассником, которому велели молчать, пока взрослые разговаривают.
– Дед, – я всё-таки сказал. Не мог не сказать. – Эти деньги каждый год теряют в цене. Восемьсот тысяч сегодня — это не восемьсот тысяч шесть лет назад. Это арифметика.
Он перестал улыбаться. Палец стукнул по столу. Один раз.
– Вот. Диплом получил — и уже умнее всех. Я тебя ещё в коляске катал, между прочим.
– Я не умнее. Я просто считать умею. Это математика.
– Математика у него, – дед фыркнул. – Иди борщ поешь, математик.
Кто-то из гостей неловко кашлянул. Мама смотрела в тарелку. Бабушка поджала губы — тот самый жест, который означал «ты перешёл черту».
Я поел борща. Помог убрать со стола. Уехал вечерним поездом.
На перроне позвонила бабушка. Голос был тёплый, но с нажимом — как у медсестры, которая объясняет пациенту, что укол нужен.
– Тёмочка, не спорь с дедом. Он старый человек. У него своя правда. И сердце, между прочим, не железное.
– Бабуль, я просто хочу помочь.
– Помощь — это когда просят. А ты лезешь.
Она положила трубку. Я стоял на перроне, и холодный ноябрьский ветер задувал в рукава. Семь раз за эти годы я пытался. Семь. И каждый раз — одно и то же: «Ты маленький», «Я жизнь прожил», «Не учи».
Ладно, подумал я. Не буду. Пусть хранит.
Но не вышло — не думать.
Через два года бабушка позвонила маме. Мама позвонила мне. Голос — осторожный, приглушённый, будто боялась, что кто-то услышит.
– Тёмочка, тут такое дело. Деду протезы нужны.
– Зубные?
– Да. Верхняя и нижняя челюсть. Полные. Бабушка узнавала — триста пятьдесят тысяч.
Триста пятьдесят. Я сжал телефон. У деда — восемьсот наличными. Хватает. С запасом.
– Мам, так у деда же есть деньги. Восемьсот тысяч. Он же сам хвалился.
Пауза. Длинная. Я услышал, как мама закрыла дверь — чтобы не слышал отчим.
– Он не хочет тратить. Говорит — НЗ. Неприкосновенный запас. На чёрный день.
– Мам, чёрный день наступил. Он есть нормально не может. Я же вижу на фотографиях — он похудел, он супы ест протёртые. Какой ещё чёрный день?
– Я знаю, Тёма. Но ты же его знаешь.
Знал. Восемьсот тысяч лежали на антресоли в стеклянной банке, завёрнутые в газету «Аргументы и Факты» за две тысячи четырнадцатый год. Рядом — банка с огурцами и коробка с ёлочными игрушками. Деньги на чёрный день. А чёрный день — это когда? Когда будет нечем платить за похороны? Вот тогда — можно?
Я позвонил деду. Напрямую.
– Дед, мама сказала про протезы. Триста пятьдесят. У тебя есть деньги. Потрать.
– Это НЗ, – он отрезал. – Неприкосновенный.
– Дед, ты жуёшь одними дёснами. Какой НЗ?
– Максим. – Голос стал железным. Начальник цеха. – Я в своём доме. Мои деньги. Не лезь.
– Ладно. Но если бы эти восемьсот лежали на вкладе десять лет — там было бы полтора миллиона. Хватило бы на протезы и ещё осталось бы. Можно было бы и неприкосновенный сохранить, и зубы сделать.
Тишина. Потом — короткие гудки.
Бабушка перезвонила через час. Шёпотом, торопливо, пока дед смотрел телевизор.
– Тёмочка, он разозлился. Не звони пока. Я сама с ним поговорю. Только не спорь, ладно? Он потом неделю спать не будет, давление скачет.
Давление. Сердце. Возраст. Три волшебных слова, которые закрывали любой разговор. Деду нельзя волноваться — значит, деду нельзя говорить правду. А то, что правда стоит ему триста пятьдесят тысяч на нормальные зубы — это ничего. Это можно. Главное — не волновать.
Я открыл ноутбук. Нашёл калькулятор инфляции на сайте Центробанка. Вбил: восемьсот тысяч, две тысячи четырнадцатый год, текущий год. Нажал «рассчитать».
Экран показал цифру. Я смотрел на неё минуту. Потом закрыл крышку.
На майские поеду к деду. Семейные шашлыки. Будет вся родня. И дед — с его трёхлитровой банкой, его НЗ и его дёснами вместо зубов.
Семь раз я пробовал по-тихому. Наедине. За чаем. По телефону. Не работало. Может, при всех — сработает. Может, когда цифры увидят двадцать человек, а не только я — он хотя бы задумается.
А может, я просто устал молчать.
Первое мая. Дед жарил шашлык. В той же телогрейке, что и десять лет назад. Мангал стоял у забора, дым полз через весь двор. Пахло углями, луком и маминым пирогом, который она привезла из города.
Народу набралось пятнадцать человек. Дядя Толик, тётя Рая, Денис с женой, мамина подруга Наташа, соседи — дед Витя и тётя Шура. Бабушка в фартуке с подсолнухами — таскала тарелки из кухни. Мама резала хлеб.
Сели за стол. Дед разлил. Поднял рюмку. Я уже знал, что будет.
– За жизнь! – сказал он. – За то, что своими руками. Без кредитов, без процентов, без этих ваших— как их— инвестиций.
Выпили. Закусили. Тётя Рая похвалила шашлык. Денис рассказывал про отпуск.
И тут дед повернулся ко мне. Не случайно — специально. Будто ждал момента.
– А вот Максим мой, – он кивнул в мою сторону, – всё меня учит. Положи деньги в банк, положи в банк. А я говорю — нет уж. Мой банк — стеклянный. Трёхлитровый. И ничего ему не сделается!
Смех. Дядя Толик хлопнул по столу. Дед Витя кивнул: «Правильно, Гена».
Дед продолжал. Глаза блестели — ему нравилось.
– Вот лопнет его банк — прибежит ко мне. «Деда, помоги!» А у меня — вот, – он постучал кулаком по столу. – Всё на месте. Восемьсот тысяч. Наличными. Не бумажки виртуальные, а настоящие.
Денис подхватил:
– Дед правду говорит. В девяносто первом всё сгорело. И в девяносто восьмом.
– Вот! – дед расцвёл. – А я — сохранил. Потому что умный.
Я сидел. Слушал. Челюсть ныла от напряжения — сжимал зубы, сам не замечая. В голове крутились цифры. Те самые, с калькулятора.
И ещё — другое. Как дед ел за обедом. Протёртый суп. Размоченный хлеб. Котлету — разломил на мелкие кусочки и долго мял дёснами. Триста пятьдесят тысяч, которые лежали на антресоли рядом с огурцами. И он их не трогал. Потому что — НЗ.
Дед снова посмотрел на меня. Ждал. Ему хотелось, чтобы я промолчал. Чтобы опять проглотил. Чтобы он остался прав — при всех.
Пальцы сами нашли телефон в кармане. Я достал его. Положил на стол.
– Дед, – голос был ровный. Я не кричал. – Можно я покажу одну вещь?
Он нахмурился. Но не сказал «нет» — при всех отказать внуку в мелкой просьбе было бы некрасиво.
Я открыл калькулятор инфляции. Тот самый, с сайта ЦБ. Вбил цифры. Повернул экран к столу.
– Вот смотри. Восемьсот тысяч рублей. Ты начал копить в четырнадцатом году. Двенадцать лет назад. Официальная инфляция за это время — сто двадцать три процента. Это значит, что на твои восемьсот тысяч сегодня можно купить ровно столько, сколько на триста пятьдесят в четырнадцатом.
Тишина. Дед смотрел на экран. Потом — на меня.
– Чушь, – сказал он. – Восемьсот — это восемьсот.
– Нет, дед. Восемьсот — это число на бумажке. А цена хлеба в четырнадцатом была двадцать шесть рублей. Сейчас — шестьдесят два. Молоко было сорок пять. Сейчас — девяносто восемь. Ты можешь купить на эти деньги вдвое меньше, чем двенадцать лет назад. Половина сгорела. Просто так. Пока лежала в газете.
– Я тебе сказал—
– Подожди. – Я переключил экран. – А вот это — калькулятор вкладов. Восемьсот тысяч. Десять лет. Шесть с половиной процентов, с капитализацией. Итого — миллион пятьсот пятьдесят тысяч.
Я повернул телефон так, чтобы видели все. Экран светился белым. Цифры — чёрные, крупные.
– Разница — миллион двести. Вот столько ты потерял, дед. Не банк украл. Не государство. Инфляция. Тихо, по чуть-чуть, каждый год.
Дед побагровел. Пальцы его правой руки — те самые, с набухшими венами — сжались в кулак. Стукнули по столу. Один раз. Сильно.
– Замолчи.
– И ещё, – я не замолчал. Горло сжалось, но я договорил. – На вкладе — полтора миллиона. Минус триста пятьдесят на протезы — осталось бы миллион двести. И ты бы нормально ел. Не супы протёртые. Мясо. Яблоки. Всё, что хочешь. А сейчас ты сидишь на восьмистах тысячах, которые стоят как триста пятьдесят. И жуёшь дёснами. Вот тебе твоя трёхлитровая банка, дед. Вот тебе арифметика.
Стол молчал. Тётя Рая держала вилку на весу. Дядя Толик смотрел в тарелку. Мама закрыла лицо руками. Бабушка стояла в дверях — фартук с подсолнухами, побелевшие губы.
Дед встал. Стул скрипнул по доскам веранды. Он стоял секунду — большой, в телогрейке, с красным лицом. Потом повернулся и ушёл в дом. Дверь не хлопнул. Просто закрыл. Тихо.
Бабушка пошла за ним. Не глядя на меня. Не сказав ни слова.
За столом зашептались. Я сидел и смотрел на экран телефона. Цифры светились. Миллион пятьсот пятьдесят тысяч. Рядом — мангал дымил, шашлык подгорал, и никто не вставал его снимать.
Денис наклонился ко мне:
– Ты это зря, Макс. Он же дед. Старый человек.
– Старый человек жуёт дёснами, потому что боится потратить деньги, которых уже наполовину нет, – ответил я.
Денис покачал головой и отсел.
Я встал. Вышел во двор. Забор, яблоня, покосившийся сарай. За забором — поле, и ветер тянул оттуда запах прелой земли. Майский, тёплый, тот самый, от которого в детстве хотелось бежать босиком.
Руки не дрожали. Спина была мокрая — от пота, не от холода. Десять лет. Семь попыток. И ни разу — ни разу — он не сказал: «Ладно, давай посмотрим». Всегда — «я знаю лучше». Всегда — «не учи».
Может, сегодня было лишнее. Может, не стоило при всех. Но по-другому он не слышал. Проверено. Семь раз.
Мама вышла через десять минут. Глаза красные. Голос ровный — она умела держаться, когда внутри всё горело.
– Поехали. Я тебя отвезу на станцию.
В машине молчали. Уже у платформы она сказала, не поворачивая головы:
– Ты всё правильно посчитал. Но он мой отец, Тёма. И ему семьдесят четыре года. Он не изменится.
– Может, хотя бы протезы сделает.
– Не сделает.
Она была права.
Прошёл месяц. Дед не звонит. Бабушка передаёт через маму: «Геннадий говорит — внук его старым дураком выставил перед всеми. Не хочет разговаривать».
На День Победы не позвали. Мама ездила одна. Привезла банку варенья — клубничное, бабушкино. Сказала, что бабушка передала молча. Без записки, без привета.
Дед протезы не поставил. Деньги лежат на антресоли. Рядом с огурцами и ёлочными игрушками. Восемьсот тысяч, которые каждый месяц становятся чуть дешевле. А дед — чуть старше.
Иногда я думаю: может, надо было промолчать? Пусть хранит. Пусть жуёт дёснами. Не моя жизнь, не мои деньги. Какое я имею право?
А потом вспоминаю: семь раз по-тихому. Семь раз — за чаем, наедине, по телефону. И каждый раз — «не учи». Каждый раз — «я жизнь прожил». И каждый праздник — та же шутка про трёхлитровую банку. При всех. С усмешкой. С «прибежит ко мне».
Десять лет он мог смеяться при всех. А я десять лет должен был молчать?