В ноябре 1920 года в Константинополь прибыло нечто невиданное. Не торговый флот, не военная эскадра — целое плавучее государство. Более 140 судов бросили якорь в бухте Золотой Рог, набитые до отказа людьми, которые ещё неделю назад были офицерами, врачами, профессорами и просто жителями Крыма.
Они уходили под огнём, второпях, без вещей и документов, не зная, что впереди их ждут не дни и недели, а долгие годы чужбины. Одни доживут в Константинополе свой век, другие разлетятся по Европе, третьи вернутся — и пожалеют об этом. Но сначала был Константинополь. Город стал для них одновременно спасением и ловушкой.
Сейчас читают: «Не могли поверить своим ушам»: как муж и дочери Тоньки‑пулемётчицы пережили разоблачение женщины, расстрелявшей 1500 человек
Бегство из Крыма
Эвакуация армии Врангеля из Крыма в ноябре 1920 года вошла в историю как одна из самых масштабных военных эвакуаций своего времени. За несколько дней с полуострова было вывезено от 140 до 150 тысяч человек — военные чины, их семьи, гражданские беженцы, раненые.
Суда были переполнены сверх всякой нормы. Люди стояли на палубах вплотную, без еды и воды, в холоде осеннего Чёрного моря. Некоторые корабли шли настолько перегруженными, что волны перекатывались через борта.
Черноморский переход занимал от двух до четырёх суток. Когда суда вошли в пролив Босфор и перед пассажирами открылись минареты Константинополя, многие плакали — не от радости, а от облегчения, что добрались живыми. Впрочем, радость была недолгой.
Лагеря на Галлиполи
Французские власти, контролировавшие Константинополь, встретили русских без особого энтузиазма. Часть военных была немедленно отправлена в лагеря на полуостров Галлиполи и остров Лемнос. Условия были суровыми: палатки, скудное питание, полная неопределённость.
Армейские корпуса сохранили структуру и дисциплину — генерал Кутепов, командовавший на Галлиполи, устраивал смотры и парады прямо в лагере, не давая солдатам потерять строй. Это был едва ли не единственный способ сохранить людей от отчаяния.
Гражданские беженцы оседали в самом Константинополе. Город, переживший войну и распад Османской империи, сам находился в состоянии неустроенности — союзные державы только устанавливали там свои порядки. Именно это создавало странную нишу, в которую вписались русские эмигранты.
Сейчас читают: «В 2 ночи звонил телефон, и все знали — это он»: зачем Сталин не спал до 5 утра и держал СССР в напряжении
Русский квартал на Пере
К 1921 году в Константинополе и его окрестностях находилось от 60 до 80 тысяч русских. Район Пера — нынешний Бейоглу — превратился в настоящий русский квартал. Здесь открывались кабаре и рестораны с русской кухней, магазины, швейные мастерские, школы.
На улицах звучала русская речь. Местные жители с удивлением смотрели на этих людей, которые ещё недавно были хозяевами огромной страны, а теперь продавали с рук последние вещи.
Главной улицей русского Константинополя стала Гранд-рю де Пера — современная Истикляль. Вдоль неё выстроились русские заведения: «Русский маяк», ресторан «Медведь», кондитерские с петербургскими пирожными. Газета «Общее дело» выходила прямо здесь. Работал Русский театр, давал концерты оркестр, сохранялись кружки и общества.
Жизнь на продажу
Но за этим внешним оживлением скрывалась горькая реальность. У большинства беженцев не было ни денег, ни документов, ни перспектив.
Продавали всё: ювелирные украшения, одежду, иконы, книги. Офицеры, не имея иного заработка, шли в грузчики и носильщики. Дамы из петербургского света торговали папиросами прямо на улице.
Некоторые нанимались прислугой в турецкие или греческие дома — ещё недавно это казалось немыслимым.
Особую статью составляло кабаре. Русские певицы и танцовщицы пользовались огромным спросом — константинопольская публика была без ума от экзотики. Заведения типа «Максим» держались именно на русских артистах.
Там пели романсы, плясали цыганские пляски, играли на балалайках. Платили неплохо — но работа была ночная, и многие шли на неё лишь от крайней нужды.
Спорят в комментариях: Почему евреев называют «жидами» и есть ли разница между этими понятиями?
Нансеновский паспорт
Положение беженцев было юридически крайне уязвимым. Советская власть лишила эмигрантов гражданства в 1921–1922 годах, и они оказались людьми без государства.
В 1922 году Лига Наций ввела так называемый нансеновский паспорт — документ для лиц без гражданства, названный в честь норвежского дипломата Фритьофа Нансена. Это был не полноценный паспорт, а свидетельство личности, которое не давало права на гражданство ни в одной стране, но позволяло пересекать границы.
Именно с нансеновскими паспортами большинство эмигрантов уезжали в Сербию, Болгарию, Францию, Германию. Константинополь постепенно пустел: к середине 1920-х годов основная масса беженцев покинула город. Оставались те, кто не нашёл лучшего места, или те, кто уже пустил здесь корни.
Церковь и школа
Среди всего хаоса эмигрантской жизни именно церковь стала главной точкой опоры. В Константинополе действовало несколько православных приходов, и они были переполнены.
Здесь крестили детей, венчали молодых, отпевали умерших. Здесь же нередко решались бытовые вопросы — через общину искали жильё и работу, помогали заболевшим.
Русские школы работали при церквях и общественных организациях. Детям преподавали русский язык, историю, Закон Божий — всё то, что должно было сохранить связь с родиной.
Большинство родителей были убеждены: они вернутся. Советская власть падёт — и всё встанет на своё место. Эта надежда поддерживала людей, но она же мешала им устраивать жизнь на новом месте.
Те, кто вернулся
Часть эмигрантов действительно вернулась в Советскую Россию — особенно в 1921–1923 годах, когда новая экономическая политика создала иллюзию смягчения режима.
Советское правительство объявляло амнистии, обещало прощение тем, кто воевал против красных не по убеждению, а по принуждению. Часть людей поверила.
Судьбы вернувшихся сложились по-разному: одни смогли наладить жизнь, другие оказались под надзором, третьи — в лагерях. Многие из тех, кто вернулся в 1920-е, были арестованы в 1930-е.
К концу 1920-х годов русская община в Константинополе значительно поредела. Турецкое государство становилось всё более националистическим, иностранцам жилось труднее.
Русские рестораны закрывались, газеты прекращали выходить. Те, кто остался, растворялись в городе — учили турецкий язык, меняли имена, вступали в смешанные браки. Их дети уже не говорили по-русски.
Но память о «русском Константинополе» сохранялась долго. В мемуарах, дневниках, стихах — у Бунина, у Тэффи, у десятков менее известных авторов — этот город возникает как место странного перехода: между тем, что было, и тем, чего никогда уже не будет.
Рекомендую статью: Удалил сам себе воспаленный аппендикс, но не смог справиться с обрушившейся славой: судьба великого русского врача-хирурга Леонида Рогозова
Тэффи писала о Константинополе без прикрас: люди продавали последнее, теряли достоинство, но держались — кто как мог. Это не был триумф и не была катастрофа. Это было просто выживание. Долгое, изнурительное, порой унизительное — но выживание.
Что же осталось от той эпохи? Несколько православных церквей в Стамбуле, русские фамилии в турецких архивах, рассыпанные по европейским библиотекам эмигрантские газеты.
И один вопрос, который трудно отпустить: если бы те люди знали в ноябре 1920 года, что возврата не будет никогда — изменили бы Вы свой выбор на их месте?
Пишите в комментариях ниже, жмите «палец вверх» и подписывайтесь на наш канал, чтобы не пропустить новые интересные публикации!