Меня зовут Валентина. Мне шестьдесят два, и я только что вышла на пенсию после сорока двух лет работы в школе. Звучит торжественно, правда? Вот только праздник получился каким-то странным.
Как всё началось
Декабрьский вечер, за окном метель закручивает снег воронками. Я стою у окна и смотрю во двор — там, где раньше играли дети, теперь пусто. Школьный двор без детей всегда кажется каким-то мёртвым. Наверное, так же будет выглядеть и моя жизнь без работы.
— Мам, ты вообще слышишь меня? — Оксанин голос вернул меня в реальность. — Гости же скоро приедут, ты готова?
Готова. Как можно быть готовой к собственным проводам? Я кивнула и посмотрела на дочь. Оксана всегда умела выглядеть на все сто — сегодня она была в чёрном платье, с новой укладкой, серьги поблёскивали. Красавица. Умница с красным дипломом. Работает в администрации, делает карьеру.
Вот только за всем этим глянцем я видела что-то другое. Видела, как она оправдывает мужа, когда он в очередной раз напивается. Видела, как прячет глаза, когда он отпускает колкости. Но это её жизнь, её выбор. Я уже давно перестала лезть с советами.
Квартира действительно сияла. Оксана постаралась — вымыла полы до блеска, расставила мои любимые хрустальные бокалы, накрыла стол белой скатертью. На столе красовалась запечённая курица, салаты в больших мисках, домашние пирожки. Пахло укропом и чесноком. Почти как в моём детстве, когда мама готовила на праздники.
— А Артёмка где? — спросила я, имея в виду внука.
— У бабушки остался ночевать, — Оксана виноватым тоном. — Сказал, что на взрослых посиделках ему будет скучно.
Жаль. Артём — единственный, кто меня по-настоящему слушает. Умный мальчишка, в деда пошёл, моего покойного Николая. Хоть не в этого недотёпу-электрика.
Праздник, который всё изменил
Гости начали собираться к семи. Первыми пришли соседки — тётя Рая с четвёртого этажа и Валентина Ивановна, с которой мы лет двадцать в очереди на скамейке у подъезда сидим. Потом подтянулись коллеги: Марина Сергеевна, наш замдиректора, Люся-уборщица, дядя Петя из охраны. Все с цветами, все с подарками в пакетах.
— За человека, который всю жизнь честно трудился! — Игорь, мой зять, поднял бокал с водкой и чокнулся со всеми.
Я поморщилась. Терпеть не могу его манеру говорить красивые слова, за которыми ничего нет. Пустые обёртки от конфет вместо настоящих чувств.
За столом было шумно и весело. Люся рассказывала про новые швабры, которые школе закупили — с отжимом и телескопической ручкой. Мы с ней смеялись, вспоминая, как после ремонта краску с полов отдирали. Строители тогда так накосячили, что мы две недели отмывали.
— Коленки потом месяц болели, — вздохнула я.
— Ещё бы не болели, — подхватила Люся. — Ты ж на них по три часа ползала!
Игорь к вечеру напился основательно. Я видела, как он косится на меня, как что-то замышляет. У пьяных мужиков всегда такой взгляд — хитрый, злой, ищущий жертву. А Оксана рядом сидит, терпит, даже улыбается. Привыкла уже.
— Ну что, тёща, — внезапно хлопнул в ладоши Игорь. — Теперь-то отдохнёшь от трудовых подвигов, а? У меня для тебя сюрприз есть. Особенный.
— Игорёк, что ты придумал? — насторожилась Оксана.
— А вот что!
Он пошатнулся, поднялся из-за стола и вынес из прихожей длинный свёрток в бумаге. Протянул мне через весь стол.
Я развернула упаковку. И обомлела.
В руках у меня была самая обычная швабра. Дешёвая, с синей синтетической насадкой. Такие в хозяйственных за двести рублей продают.
— Это чтобы ты не забывала, кем всю жизнь работала, — объявил Игорь громко, чтобы все слышали. — И сноровку не теряла. Кстати, двери нашего дома всегда открыты — если захочешь полы помыть, милости просим!
Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Люся подавилась салатом и закашлялась. Марина Сергеевна уставилась в свою тарелку, будто там что-то невероятно интересное обнаружила. Тётя Рая замерла с рюмкой у губ.
А потом кто-то хихикнул. Сначала неуверенно, потом громче. Валентина Ивановна засмеялась, прикрывая рот салфеткой. Дядя Петя ухмыльнулся в усы. И Оксана — моя родная дочь, которую я родила, растила, ради которой отказалась от института, не спала ночами, когда она болела — Оксана тоже засмеялась.
— Игорёк, ну ты даёшь! — хихикала она. — Мам, ты не обижайся, это же просто шутка. Он же не со зла.
Я сидела и сжимала в руках эту треклятую швабру. Внутри всё превращалось в лёд. Медленно, слой за слоем.
Вставала в половине шестого утра. Ехала в школу на двух автобусах. Мыла полы в коридорах — три этажа, четыре крыла. Чистила туалеты, где дети после себя чёрт знает что оставляли. Вытирала доски. Выносила мусор. А вечером — к больной маме, потом к тёте, потом к крёстной. Всю жизнь за кем-то ухаживала, кого-то тянула на себе.
И вот тебе результат. Швабра. Под смех собственного ребёнка.
— Спасибо, — тихо сказала я. — Очень оригинально.
Больше я ничего не сказала. Сидела, улыбалась, когда надо, кивала. Внутри пустота.
Ночь, когда я всё поняла
Гости разошлись ближе к полуночи. Я молча убирала со стола, складывала тарелки в раковину, вытирала скатерть. Оксана крутилась рядом, нервничала, каждую минуту на меня поглядывала.
— Мам, ты же понимаешь, что Игорь пошутил? — не выдержала она. — Он же не со зла. Просто выпил лишнего.
— Конечно, понимаю, — ответила я. — Иди спать. Я сама доделаю.
— Может, помочь?
— Не надо. Иди.
Оксана ушла. Я доубирала кухню, выключила свет и пошла к себе в комнату.
Села на кровать и долго смотрела на комод. Там стояли фотографии — мама, тётя Софья, крёстная Евдокия. Все, кому я отдала свою жизнь. Все, кого уже нет.
Мама заболела, когда мне было восемнадцать. Диагноз поставили страшный — рак. Я как раз поступила в педагогический институт, мечтала стать учителем литературы. Но пришлось бросить учёбу и искать работу. Взяли меня уборщицей в ту самую школу номер семнадцать. Платили копейки, но мне нужны были любые деньги на мамино лечение.
Мама прожила ещё четыре года. Я ухаживала за ней, возила по врачам, покупала дорогие лекарства. Когда она умерла, мне было двадцать два. Молодая, одинокая, без образования, с работой уборщицы.
Через год заболела тётя Софья, мамина сестра. Одинокая, бездетная. Кроме меня, у неё никого не было. Опять больницы, врачи, лекарства. Пять лет я таскалась между школой и больницей. Пять лет надеялась, что вылечим. Не вылечили.
Перед смертью тётя шептала: "Ты ангел, Зина. Всю жизнь себя другим отдаёшь". Я плакала и думала — а что мне остаётся?
Потом слегла крёстная Евдокия. Семь лет борьбы. Семь лет поисков новых врачей, новых методов лечения. Крёстная умерла в обычной городской больнице, держа меня за руку. Последние слова её были: "Спасибо тебе, доченька".
После похорон выяснилось, что крёстная оставила мне всё своё имущество. Четырёхкомнатную квартиру в центре и загородный дом с участком. Я сидела у нотариуса и не понимала, что со всем этим делать. Привыкла жить в своей однушке, экономить на всём, ездить на автобусе.
Когда Оксана вышла замуж за Игоря, я отдала им квартиру от крёстной. "Молодой семье нужно жильё", — думала я. Оксана была так счастлива, обнимала меня, плакала от радости. Игорь тоже благодарил, правда, как-то сухо.
Через пять лет они попросили загородный дом. "Артёму свежий воздух нужен, да и Игорь хочет огородом заняться, своё выращивать", — объясняла Оксана. Я отдала и дом.
А потом Оксана предложила сдавать мою трёхкомнатную квартиру — ту, где я жила после смерти мамы. "Мам, зачем ей простаивать? Давай сдадим, деньги пополам поделим. Тебе на ремонт, нам на Артёма".
Я согласилась. Переехала в маленькую однушку на окраине. А деньги от аренды так до меня и не дошли. Оксана каждый раз находила объяснение: то Артёму на секцию хоккейную, то Игорю инструменты дорогие, то машину ремонтировать.
Я сидела на кровати с этой дурацкой шваброй в руках и впервые за долгие годы увидела свою жизнь по-настоящему. Без розовых очков. Без оправданий.
Сорок два года я отдавала себя другим. Маме, тёте, крёстной, дочери, зятю, внуку. А что получила взамен? Швабру и смех.
Но самое страшное было не это. Самое страшное — что Андрей, по сути, был прав. Я действительно всю жизнь была уборщицей. Не учителем, о котором мечтала. Не человеком с образованием и интересной работой. Уборщицей. И все об этом знали. И считали это нормальным.
Решение, которое всё перевернуло
Утром Оксана пыталась загладить вину. Крутилась вокруг меня на кухне, предлагала чай, заваривала кофе.
— Мам, а давай сегодня в торговый центр съездим? — предложила она с неестественной весёлостью. — Купим тебе что-нибудь к пенсии. Платье новое или туфли.
— Не надо, — коротко ответила я. — У меня дела.
— Какие дела?
— Свои.
Впервые за много лет я чувствовала не покорность судьбе, а что-то другое. Холодную, чёткую злость. Не истерику, не обиду. Именно злость — трезвую и рассудительную.
Я оделась и вышла из дома. Сначала поехала к юристу. Старый знакомый, Борис Иванович, когда-то работал в школе учителем права. Сейчас вёл частную практику.
— Валя? — удивился он, когда я вошла в его кабинет. — Сто лет тебя не видел. Как ты?
— Плохо, — честно ответила я. — Но скоро будет лучше. Мне нужна твоя помощь.
Я рассказала ему всё. Про квартиры, про дом, про деньги от аренды, которые до меня не доходят. Борис Иванович слушал внимательно, записывал, задавал вопросы.
— Понятно, — сказал он, когда я закончила. — Валя, ты в своём праве. Всё можно вернуть. Но это будет скандал. Ты уверена?
— Абсолютно.
— Хорошо. Тогда готовь документы. Завещания, договоры дарения, договор аренды. Принесёшь — начнём работать.
Следующие несколько дней я собирала бумаги. Ездила в архивы, поднимала старые документы, делала копии. Оксана спрашивала, чем я занимаюсь, но я отвечала уклончиво. "Пенсионными делами", — говорила я. И это была правда. Пенсионными.
Через неделю всё было готово. Борис Иванович составил претензии и иски. Я их подписала, не дрогнув.
В воскресенье приехала к Оксане. Она открыла дверь в халате, удивлённая.
— Мам? Ты же не предупреждала.
— Нужно поговорить. Позови Игоря.
Мы сели на кухне. Игорь был с бодуна, хмурый, небритый. Оксана нервничала, крутила в руках чашку с чаем.
— Что случилось? — спросила она.
Я достала из сумки папку с документами и положила на стол.
— Вот что случилось. Исковое заявление о признании договора дарения квартиры недействительным. Исковое заявление о возврате загородного дома. Претензия о возврате денег за аренду за последние три года. Сорок восемь тысяч рублей в месяц, умножить на тридцать шесть месяцев — один миллион семьсот двадцать восемь тысяч. Плюс проценты.
Тишина.
— Мама, ты что?! — побледнела Оксана.
— То, что должна была сделать давно, — спокойно ответила я. — Я отдала вам всё, что у меня было. Жильё, деньги, время, силы, здоровье. А получила швабру. Под смех. От собственной дочери.
— Мам, ну это же была шутка! — взвилась Оксана. — Игорёк просто перебрал!
— Шутка? — переспросила я. — Знаешь, я всю неделю думала. И поняла, что это не шутка. Это правда. Игорь просто сказал то, что вы оба думаете. Что я уборщица. Что моя работа ничего не стоит. Что я должна быть благодарна за то, что вы меня терпите.
— Это не так!
— Тогда где деньги за аренду? — жёстко спросила я. — Три года я не получила ни копейки. Три года ты находила оправдания. Артём, Игорь, машина, инструменты. А я? Я живу на пенсию в тринадцать тысяч рублей. В съёмной однушке на окраине. Потому что отдала вам всё своё жильё.
Игорь молчал. Впервые я видела его растерянным.
— Вы получите повестки в суд через неделю, — продолжила я. — Можете готовить защиту. Или можете решить всё мирно. Возвращаете мне квартиру, дом и деньги за аренду — я забираю иски.
— Мама, ты с ума сошла! — Оксана заплакала. — Где мы возьмём такие деньги?! Нам самим нечем жить!
— Продайте мою квартиру, — холодно сказала я. — Или дом. Или машину Игоря. Мне всё равно. Но я хочу вернуть то, что по праву моё.
— Но мы же семья!
— Семья? — переспросила я. — Семья не дарит швабры на пенсию. Семья не смеётся над родным человеком. Семья не крадёт деньги. У меня было три семьи — мама, тётя, крёстная. Я ухаживала за ними до последнего дня. А они оставили мне наследство, чтобы я жила достойно. Но я отдала всё вам. И что получила?
Я встала из-за стола.
— Думайте, — сказала я. — У вас десять дней до суда.
Вышла, не оборачиваясь. За спиной слышала Оксанины рыдания и Игоревы проклятия.
Что было дальше
Прошёл месяц. Оксана звонила каждый день, плакала, умоляла, обещала исправиться. Я слушала молча и клала трубку.
Потом приехала Артёмова бабушка, Игорева мать. Просила "войти в положение". "Куда они пойдут? У них же ребёнок!" Я ответила, что о ребёнке надо было думать раньше. Когда швабру дарили.
В итоге они согласились на мировое. Вернули мне четырёхкомнатную квартиру в центре. Дом решили оставить себе, но обязались выплатить деньги за аренду — тысяч по пятьдесят в месяц. Борис Иванович составил договор, заверили у нотариуса.
Я съехала из съёмной однушки и переехала в свою квартиру. Стою теперь у окна, смотрю на город и думаю — сколько лет я потеряла. Сколько возможностей упустила.
Мне шестьдесят два. Молодой пенсионер, если честно. Впереди, может, ещё двадцать лет. А может, и больше. И эти годы будут моими. Только моими.
С Леной мы не общаемся. Она обиделась, сказала, что я разрушила семью. Костю не даёт видеть. Больно? Да. Но знаете, что ещё больнее? Провести всю жизнь в унижении и умереть с ощущением, что ты никому не нужна.
Я записалась на курсы — литература и творческое письмо. Та самая мечта из восемнадцати лет. Преподаватель сказал, что у меня талант. Может, напишу книгу. Про женщину, которая отдавала всю жизнь другим, а в итоге решила пожить для себя.
А та швабра? Я её выбросила. В первый же день после суда вынесла на помойку. И знаете, стало легче.
Если вы дочитали до конца, то поймите одно: никогда не поздно изменить свою жизнь. Даже в шестьдесят два. Даже когда кажется, что всё кончено. Не давайте себя унижать. Не жертвуйте собой ради тех, кто этого не ценит.
Я потеряла дочь. Но нашла себя. И знаете что? Я не жалею.