Я держала в руках швабру и смотрела на Раису Петровну. Она стояла посреди кухни, которую я только что вымыла, и смотрела на меня сверху вниз. Хотя ростом была ниже на полголовы.
— Повтори, — попросила я тихо.
— Что непонятного? — свекровь скрестила руки на груди. — Ты здесь живёшь из милости. Квартира наша — моя и Витина. А ты — никто. Прислуга, которая за жильё отрабатывает.
Витя стоял в дверях и молчал. Мой муж. Отец моего ребёнка. Молчал.
— Витя, — я повернулась к нему, — ты слышал?
Он отвёл глаза.
— Мам, ну зачем ты так...
— А что такого? — Раиса Петровна пожала плечами. — Правду говорю. Пусть знает своё место.
Швабра выскользнула из моих рук и с грохотом упала на пол. Я переступила через неё и вышла из кухни. За спиной раздался голос свекрови: «Вот видишь, Витенька? Я же говорила — характер у неё».
***
Мне сорок один год, работаю учителем начальных классов в обычной школе. Зарплата — сорок пять тысяч с надбавками, копейки по московским меркам. Но я люблю свою работу, люблю детей, люблю видеть, как они учатся читать и считать.
С Витей мы познакомились одиннадцать лет назад на дне рождения общего знакомого. Он показался мне тихим, надёжным, домашним. Не красавец, но с добрыми глазами. Через год мы поженились.
Проблема обнаружилась сразу после свадьбы. Витина мама, Раиса Петровна, не собиралась отпускать сына. Она жила в той же квартире — трёхкомнатной хрущёвке на Войковской — и считала себя полноправной хозяйкой.
Квартира была оформлена на неё и на Витю в равных долях. Приватизация девяносто третьего года, когда Вите было восемнадцать. С тех пор ничего не менялось.
— Люда, ты пойми, — объяснял мне муж в первые месяцы брака, — мама одна, ей тяжело. Отец ушёл, когда мне десять было. Она меня вырастила, выучила. Я не могу её бросить.
— Я не прошу бросать. Я прошу установить границы.
— Какие границы? Это её дом.
— И твой тоже. А значит — и мой.
Витя вздыхал, обещал «поговорить», но разговоры ни к чему не приводили. Раиса Петровна продолжала заходить в нашу комнату без стука, переставлять мои вещи, комментировать мою готовку.
— Людочка, суп пересолен.
— Людочка, зачем ты эту кофточку надела? Она тебя полнит.
— Людочка, ты опять пол плохо вымыла. Вот в углу — видишь? Грязь.
Я терпела. Родился сын Тёма, и стало ещё тяжелее. Свекровь считала своим долгом воспитывать внука «правильно», то есть по своим представлениям.
— Зачем ты его на руках таскаешь? Избалуешь!
— Почему он без шапки? Простудится!
— Что за каша? В моё время детей манкой кормили, и ничего, выросли!
Я молчала. Срывалась редко, быстро брала себя в руки. Думала: ради семьи, ради ребёнка, ради мира в доме. Одиннадцать лет думала.
А потом свекровь назвала меня прислугой.
***
В тот вечер я закрылась в нашей с Витей комнате и долго сидела на кровати, глядя в стену. Тёма был у друга на дне рождения, вернуться должен был к девяти.
Витя постучал через час.
— Люд, можно?
— Входи.
Он просочился в комнату, сел рядом.
— Мам погорячилась. Она не так имела в виду.
— А как она имела в виду, Вить? — я повернулась к нему. — Объясни. Я одиннадцать лет живу в этом доме. Готовлю, убираю, стираю. Родила тебе сына. И я — прислуга?
— Ну она старая, у неё характер...
— Ей шестьдесят семь. Это не старость. Это возраст, когда люди ещё прекрасно соображают, что говорят.
— Люд, ну не раздувай...
— Я не раздуваю. Я спрашиваю: ты согласен с ней?
Витя замялся. Он всегда так делал, когда нужно было выбирать между мной и матерью.
— Я... Нет, конечно. Но ты же понимаешь, это её квартира тоже...
— И твоя. На тебя оформлена половина. А я — твоя жена. По закону имею право проживать здесь.
— По закону, — Витя поморщился. — Люд, мы же семья. Зачем нам закон?
— Затем, что без закона я — прислуга. Твоя мать это ясно обозначила.
Он молчал. Смотрел в пол. Я ждала — может, скажет что-то важное. Что-то, что изменит ситуацию.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я с ней поговорю.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что ты уже сто раз говорил. И ничего не менялось. Теперь я сама разберусь.
— Люд, не делай глупостей...
— Не буду. Я буду делать умные вещи. Впервые за одиннадцать лет.
***
На следующий день я взяла отгул и поехала к юристу. Молодая женщина, Анна Владимировна, выслушала меня внимательно.
— Ситуация неприятная, но юридически вы защищены, — сказала она. — Как супруга собственника, вы имеете право проживания в квартире. Выселить вас свекровь не может.
— А если она будет создавать невыносимые условия?
— Тогда — фиксация фактов, заявление участковому, в крайнем случае — иск о нечинении препятствий в пользовании жилым помещением.
— Это реально работает?
— Работает. Но обычно до суда не доходит. Достаточно показать, что вы знаете свои права.
Я вернулась домой к обеду. Раиса Петровна сидела на кухне и смотрела телевизор.
— А, явилась, — бросила она, не поворачивая головы. — Обед готов? Я голодная.
— Раиса Петровна, — я встала у дверного проёма, — нам надо поговорить.
— О чём?
— О том, что вы мне сказали вчера.
— А что такого я сказала? — она наконец повернулась, лицо было невинным. — Правду сказала. Не нравится — скатертью дорога.
— Я никуда не уйду.
— Посмотрим.
— Нет, не посмотрим. — Я подошла ближе. — Раиса Петровна, я — жена вашего сына. Мать вашего внука. И я имею законное право жить здесь. Никакая прислуга. Запомните.
— Ты мне угрожаешь? — она прищурилась.
— Я констатирую факт. Если вы ещё раз позволите себе подобные высказывания — я напишу заявление участковому. О создании невыносимых условий для проживания.
— Да кто тебе поверит?!
— Поверят. У меня есть свидетель. Витя слышал, что вы сказали.
Раиса Петровна побагровела.
— Витенька никогда... Он меня не предаст!
— Это мы ещё посмотрим.
Я развернулась и ушла в свою комнату. За спиной раздался грохот — свекровь швырнула пульт в стену.
***
Следующие две недели превратились в войну. Тихую, изматывающую, без открытых столкновений.
Раиса Петровна перестала со мной разговаривать. Это было бы даже приятно, если бы не методы, которые она избрала.
Она начала «помогать» мне по хозяйству. То есть переделывать всё, что я делала.
Я вымою посуду — она перемоет. Со вздохами: «Разве так моют? Жир же остался».
Я приготовлю ужин — она демонстративно достанет сосиски и сварит себе отдельно. «Я это есть не могу, у меня желудок слабый».
Я поглажу Витины рубашки — она перегладит заново. «Ты стрелки неправильно делаешь. Витенька любит, чтобы острые».
Витя молчал. Он вообще старался пореже бывать дома, задерживался на работе, уходил «к друзьям». Тёма чувствовал напряжение и тоже старался исчезнуть — то к другу, то в секцию, то просто гулять во двор.
Однажды вечером Раиса Петровна превзошла саму себя.
Я пришла с работы усталая — конец четверти, отчёты, родительские собрания. Хотела принять душ и лечь спать.
В ванной меня ждал сюрприз. Моя полка — с шампунями, кремами, зубной щёткой — была пуста. Все вещи лежали в пакете на полу.
— Раиса Петровна! — я вышла в коридор.
— Чего кричишь? — она выглянула из своей комнаты.
— Что это значит?
— Что именно?
— Мои вещи в ванной. Почему они в пакете?
— А, это... — она равнодушно пожала плечами. — Мне место нужно было. Я свои кремы поставила. Тебе на подоконнике положила, не растают.
— На подоконнике? Моя косметика — на подоконнике в ванной?
— А что такого? Места там достаточно.
Я молча прошла мимо неё, взяла пакет, вернулась в ванную. Поставила свои вещи обратно на полку. Кремы Раисы Петровны аккуратно сложила в пакет и повесила на дверную ручку.
— Ты что делаешь?! — она влетела в ванную через минуту.
— То же, что и вы. Освобождаю место.
— Это моя полка!
— Эта полка — общая. Как и вся квартира. Я имею право пользоваться ванной наравне с вами.
— Я здесь сорок лет живу!
— А я — одиннадцать. И собираюсь жить дальше.
Мы стояли друг напротив друга. Свекровь тяжело дышала, лицо пошло пятнами.
— Ты... ты об этом пожалеешь, — прошипела она.
— Возможно. Но пока жалею только о том, что терпела одиннадцать лет.
***
Витя в тот вечер пришёл поздно. Я слышала, как он разговаривает с матерью на кухне — она что-то втолковывала ему шёпотом, он вздыхал и поддакивал.
Потом он зашёл в нашу комнату.
— Люд, мама говорит, ты её вещи из ванной выкинула?
— Не выкинула. Переложила. После того, как она мои вещи выкинула.
— Она не выкинула, она просто...
— Витя, — я села на кровати, — давай начистоту. Ты на чьей стороне?
— Я не хочу выбирать стороны.
— Придётся. Твоя мать ведёт войну. Она хочет выжить меня из этого дома. Ты это понимаешь?
— Она просто... у неё характер...
— Хватит про характер! — я повысила голос. — Одиннадцать лет я слышу про её характер. Одиннадцать лет я терплю, уступаю, молчу. А она только наглеет. Теперь — хватит.
Витя сел на стул, опустил голову.
— И что ты предлагаешь?
— Разменять квартиру.
— Что?!
— Разменять. У вас с матерью по половине. Продаёте, делите деньги, покупаете отдельное жильё. Мы с тобой — своё, она — своё.
— Мама никогда не согласится!
— Тогда второй вариант. Ты покупаешь её долю, становишься единоличным собственником. Мы здесь живём, она — съезжает.
— На какие деньги?! У нас нет таких денег!
— Возьмём ипотеку. Я готова работать больше.
Витя молчал. Долго. Я видела, как он борется с собой — привычная покорность матери против очевидной справедливости.
— Я не могу так с мамой, — сказал он наконец. — Она одна. Если я её выселю... Это предательство.
— А то, что она со мной делает, — это не предательство?
— Это другое...
— Почему другое? Потому что она твоя мать, а я всего лишь жена?
— Люда, не передёргивай...
— Я не передёргиваю. Я задаю вопрос. Ответь: кто для тебя важнее?
Он снова молчал. И это молчание было красноречивее любых слов.
— Понятно, — сказала я. — Тогда у нас проблема.
***
Через неделю Раиса Петровна устроила представление.
Тёма вернулся из школы и застал бабушку в слезах на кухне.
— Бабуль, что случилось?! — он бросился к ней.
— Тёмочка, внучек... — она прижала его к себе. — Мама твоя... Она меня выгнать хочет. Из моего же дома. Говорит, квартиру продать, чтобы я на улице оказалась...
— Мама так сказала?!
— Да, Тёмочка. Я же слышала. Она папе говорила — выселить бабку, пусть в приюте живёт.
Когда я пришла с работы, сын встретил меня в коридоре. Глаза красные, губы дрожат.
— Мам, это правда?
— Что именно?
— Что ты хочешь бабушку выселить? В приют?
— Тёма, — я опустилась перед ним на корточки, — кто тебе это сказал?
— Бабушка.
— А папа что говорит?
— Папа на работе. Я ему не звонил.
Я встала, прошла на кухню. Раиса Петровна сидела за столом, спокойная, с чашкой чая.
— Раиса Петровна, — голос мой был ровным, хотя внутри всё кипело, — вы зачем ребёнку голову морочите?
— Я? — она округлила глаза. — Я правду сказала. Ты же хочешь квартиру продать?
— Я предлагала размен. Чтобы мы жили отдельно. Никакого приюта не было.
— А какая разница? — свекровь усмехнулась. — Ты хочешь меня выгнать — факт. Тёмочка должен знать, какая у него мать.
Я повернулась к сыну.
— Тёма, бабушка сказала неправду. Я не собираюсь её выгонять в приют. Я предлагала разменять квартиру, чтобы мы жили раздельно. Это разные вещи.
— Но бабушка плакала...
— Бабушка умеет плакать, когда ей это нужно, — сказала я жёстче, чем хотела. — Ты уже большой, Тёма. Пора учиться различать правду и манипуляции.
— Ты что, говоришь, что я вру?! — взвизгнула Раиса Петровна.
— Я говорю, что вы преувеличиваете. И используете ребёнка в своих целях. Это низко.
Свекровь вскочила, опрокинув чашку.
— Вон из моего дома! Слышишь?! Вон!
— Это и мой дом тоже. Я никуда не уйду.
— Витя тебя выгонит! Я ему прикажу!
— Витя — мой муж. А не ваш подчинённый.
— Посмотрим!
***
Вечером состоялся «семейный совет». Витя пришёл с работы и застал мать в истерике, сына в слезах, меня — в холодном спокойствии.
— Что тут происходит? — он растерянно смотрел на всех по очереди.
— Твоя жена меня оскорбила! — выпалила Раиса Петровна. — Сказала, что я вру! При внуке!
— Люда?
— Твоя мать солгала Тёме, что я хочу её сдать в приют. Я назвала вещи своими именами.
— Мам, ты правда так сказала?
— Я сказала правду! Она хочет меня выселить!
— Не выселить — разменять квартиру. Чтобы жить раздельно.
Витя потёр виски.
— Так, стоп. Давайте по порядку. Мама, ты сказала Тёме про приют?
— Ну... Может, немного преувеличила...
— Немного?!
— А что мне оставалось? Эта женщина житья не даёт! Командует тут, как у себя дома!
— Это и есть мой дом! — я повысила голос. — Одиннадцать лет, Раиса Петровна! Одиннадцать лет я здесь живу, готовлю, убираю, воспитываю ребёнка. И вы смеете называть меня прислугой?!
— Витя! — свекровь бросилась к сыну. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает?!
— Мама, — Витя мягко отстранил её, — Люда права. Ты перегибаешь палку.
— Что?!
— Ты назвала её прислугой. При мне. Это было... неправильно.
— Я твоя мать!
— А она — моя жена.
Раиса Петровна замерла. Посмотрела на сына так, будто он ударил её.
— Значит, ты её выбираешь?
— Я никого не выбираю. Но если ты заставляешь — да. Выбираю жену. И сына.
Свекровь села на стул. Медленно, как будто из неё выпустили воздух.
— Предатель, — прошептала она. — Я тебя вырастила... Всё для тебя... А ты...
— Мама, я тебя люблю. Но Люда — моя семья. И я не позволю её унижать. Даже тебе.
Я смотрела на мужа и не верила своим ушам. Впервые за одиннадцать лет он встал на мою сторону. Открыто. При матери.
— Витя, — сказала я тихо, — спасибо.
— Не за что благодарить. Я должен был это сказать давно.
***
После того вечера Раиса Петровна затихла. Перестала устраивать сцены, молча выполняла свою часть домашних дел, со мной почти не разговаривала.
Я понимала — это затишье перед бурей. Но решила пользоваться передышкой.
Через месяц я завела разговор о размене — уже спокойно, без эмоций.
— Витя, давай всё-таки подумаем. Мы не можем жить втроём вечно. Тёма растёт, ему нужна своя комната.
— Мама не согласится.
— А если предложить ей хороший вариант? Однушка в том же районе. Она останется рядом, сможет видеться с внуком.
— Не знаю, Люд... Она тяжело переносит перемены.
— Она тяжело переносит потерю контроля. Это разные вещи.
Витя задумался.
— Давай попробую поговорить.
Разговор состоялся через неделю. Я не присутствовала — специально ушла к подруге, чтобы не провоцировать.
Когда вернулась, Витя сидел на кухне один.
— Ну что?
— Согласилась.
— Что?!
— С условиями. — Он помолчал. — Она хочет однушку не меньше тридцати пяти метров. В нашем районе. И чтобы мы помогли с переездом и ремонтом.
— Это... это реально?
— Я посчитал. Если продать эту квартиру, хватит на её однушку и на нашу двушку. Небольшую, но свою.
Я села напротив мужа. В голове не укладывалось — неужели получилось?
— Витя, а почему она согласилась?
— Я сказал, что иначе ты подашь на развод. И заберёшь Тёму.
— Ты соврал?
— А ты бы не подала?
Я молчала. Думала ли я о разводе? Да, в последние месяцы — постоянно. Но не решалась сказать вслух.
— Возможно, — призналась я.
— Вот. Мама это тоже поняла. И испугалась. Не меня потерять — внука.
***
Размен занял полгода. Бумаги, показы, торги, нервы. Раиса Петровна до последнего пыталась передумать, торговалась за каждую мелочь, требовала то одно, то другое.
Но Витя держался. Впервые в жизни он стоял на своём, не уступал матери. Я видела, как ему тяжело — но и как он меняется. Становится твёрже, увереннее.
В марте мы переехали. Новая квартира — маленькая двушка в панельке, зато своя. Ни одного лишнего человека. Тёма получил свою комнату, пусть крошечную — но отдельную.
Раиса Петровна поселилась в двух остановках от нас. Первое время звонила каждый день, жаловалась на одиночество, требовала внимания. Потом — реже. Потом нашла себе подруг в доме, записалась в хор ветеранов, начала ходить на танцы для пожилых.
— Знаешь, — сказала она мне как-то, когда я привезла ей продукты, — а ведь ты была права.
— В чём?
— Нельзя жить под одной крышей. Мы друг друга только раздражали.
Я чуть не упала. Раиса Петровна признала мою правоту? Добровольно?
— Я... рада, что вы так считаете.
— Не ради тебя говорю, — она фыркнула. — Ради себя. Мне теперь свободнее. Никто под ногами не путается.
Типичная Раиса Петровна. Даже комплимент превратила в шпильку. Но я не обиделась. Главное — результат.
***
Прошло два года. Мы с Витей всё ещё вместе. Не скажу, что отношения идеальные — шрамы от той войны никуда не делись. Но мы научились разговаривать. Слышать друг друга.
Тёма вырос, уже четырнадцать. Общается с бабушкой по выходным — сам ездит к ней на чай. Она его балует, он её терпит. Нормальные отношения бабушки и внука, без надрыва.
Недавно Раиса Петровна заболела — грипп, осложнение на лёгкие. Витя дежурил у неё неделю, я помогала — готовила еду, покупала лекарства. Свекровь принимала помощь молча, без благодарности, но и без яда.
Когда она выздоровела, сказала Вите:
— Людка твоя — ничего баба. Характер, конечно, тот ещё. Но своих не бросает.
Витя передал мне. Я рассмеялась.
— Это что, комплимент?
— От мамы — высший.
Может, он прав. Может, это максимум, на который способна Раиса Петровна. И знаете что? Меня устраивает.
Я больше не жду от неё любви или одобрения. Мне достаточно уважения. Пусть молчаливого, вынужденного — но уважения. К моим границам, к моему месту в семье, к моему праву быть не прислугой, а хозяйкой своей жизни.
Одиннадцать лет я терпела. Два года учила себя и других, что терпеть — не обязательно. Что можно сказать «нет» и не сломаться. Что защищать себя — не эгоизм, а необходимость.
Жаль, что поняла это так поздно. Но лучше поздно, чем никогда.
А вы смогли бы потребовать размен квартиры, если бы свекровь отравляла вам жизнь?