Ключи звякнули об пол — резко, будто выстрелили. Катя смотрела на них, рассыпавшиеся по потрескавшемуся линолеуму, и не могла пошевелиться. Пальцы всё ещё помнили холод металла, который она сжимала минуту назад, входя в эту пустую, пропахшую пылью квартиру.
— Мам, ну как? — голос её дрогнул. — Как я ему не скажу? Мы десять лет вместе. У нас сын.
Антонина Павловна держала дочь за плечо так крепко, будто та могла сорваться и убежать прямо сейчас, прямо в эту секунду — к мужу, к признанию, к неизбежной беде.
— А вот так и не скажешь, — мать говорила тихо, но каждое слово вбивала, как гвоздь. — Ты забыла два года назад? Забыла, как мы по родственникам копейки собирали? Как твой Слава в «инвестиции» играл, а нам потом коллекторы в дверь стучались?
Катя молчала. Она помнила всё. Помнила, как снимала с декретной карты последние пять тысяч. Помнила, как мать принесла пенсию целиком, не оставив себе на лекарства.
— Он обещал, что больше…
— Обещал, — перебила мать. Горечь в её голосе была давней, выстоянной. — Такие обещают, пока гроб не заколотят. Узнает про наследство — завтра же побежит новые долги собирать. А ты опять тянуть будешь. Ты всегда тянешь, Катя.
Катя опустилась на пыльный подоконник. За окном шумел центр города — непривычно тихий, зелёный, дорогой. Не то что их район, где по вечерам у подъездов собирались тени.
— Оформи аренду, — мать уже не просила — приказывала. — Деньги на счёт сыну откладывай. А мужу — ни слова. Скажи, что наследство мимо прошло. Ошибка, мол, вышла. Поняла?
— Поняла.
Катя сжала ключи в кулаке. Они впились в ладонь — больно, но терпимо. Как вся её жизнь последние десять лет.
---
Утро понедельника было соткано из мелких катастроф.
Будильник Катя переставила трижды. Вскочила в шесть сорок, когда поняла, что опаздывают все: она, Пашка, Слава, даже солнце, которое никак не хотело пробиваться сквозь вечную слякоть.
— Паша, подъём! — она металась между кухней и прихожей, намазывая масло на хлеб и одновременно подкрашивая ресницы. — Я кому сказала? Через десять минут выходим!
— Встаю, встаю… — из спальни донеслось недовольное мычание мужа. — Кать, а кофе где? Ты опять не купила?
Она замерла с тушью в руке. Вчерашняя квартира вспыхнула перед глазами: высоченные потолки, паркет, солнце в три окна. Там, наверное, и кофе пахнет иначе.
— Кать, ты чего?
Слава вошёл на кухню, почёсывая живот, щурясь от яркого света. Глянул на жену, нахмурился.
— Случилось что?
— Ничего, — она отвернулась к плите. — Погода дрянь. Осень.
— Нытьё твоё вечное, — он отмахнулся и полез в холодильник. — Я сегодня в гараж заеду, с ребятами. Надо тему одну обсудить.
Катя медленно положила тушь на стол.
— Какую тему, Слава?
— О, началось! — он закатил глаза. — Сразу бизнес мерещится. Просто посидим, пива попьём.
Он чмокнул её в щеку — на автомате, не глядя — и ушёл в ванную. Катя смотрела в тарелку с бутербродами и чувствовала, как внутри разрастается что-то тяжёлое. Не обида. Усталость.
---
В бухгалтерии пахло дёшево: растворимым кофе, чужими духами и сплетнями. Катя уткнулась в отчёты, но цифры плыли, распадались на бесполезные единицы. Надо купить Пашке телефон — старый еле дышит. У Славы куртка по швам трещит, третью зиму донашивает. План закрывать надо. Вчерашняя квартира казалась сном.
В полдень телефон вздрогнул на столе.
— Екатерина Дмитриевна? Нотариальная контора Соколова. Вам удобно подойти сегодня к четырнадцати?
— По какому вопросу? — сердце ухнуло вниз, как на американских горках.
— Наследственное дело вашего родственника, Аркадия Петровича Серова. Вы — единственная наследница.
— Я… я не знаю такого.
— Ошибки быть не может, — отрезал голос. — Паспорт и свидетельство о рождении. Ждём.
Катя положила трубку. Коллеги молчали, сверля её спину взглядами. Людочка, главная местная сорока, уже приоткрыла рот.
— Семейные дела, — бросила Катя, хватая сумку. — Я на пару часов. Начальнику скажите — в школу к сыну.
---
В нотариальной конторе пахло дорого: кожей кресел, деревом столов, тишиной. Нотариус — сухая женщина в очках с золотой дужкой — протянула Кате документ.
— Серов Аркадий Петрович, скончался три месяца назад. Детей нет, прямых наследников нет. Вы — дочь его сводного брата. Завещание составлено на вас.
Катя водила пальцем по строчкам. «Трёхкомнатная квартира по адресу…» Адрес отпечатался в мозгу мгновенно, как тавро.
— Я видела его один раз, — прошептала она. — Мне лет пять было. Он дал мне конфету.
— Завещание действительное, — нотариус поправила очки. — Но я обязана предупредить: вместе с имуществом наследуются и долги. Если у наследодателя были кредиторы…
— У меня нет денег платить чужие долги, — перебила Катя.
— Пока претензий не поступало. Вы принимаете наследство?
Катя закрыла глаза. Увидела своё отражение в витрине недельной давности: девушка в белом кашемировом пальто, лёгкая, свободная. Увидела свой диван с продавленными подушками. Вечное безденежье, которое она привыкла называть «скромной жизнью».
— Да, — сказала она. — Принимаю.
---
Дверь поддалась легко, будто ждала именно её.
Катя вошла в квартиру, и солнечная пыль закружилась вокруг, как блёстки. Старые обои в цветочек, советская стенка с хрусталём, продавленный диван. Но свет — боже, сколько света! Он лился из трёх огромных окон, падал на паркет, разбивался на тысячи зайчиков.
Звонок в дверь прозвучал неожиданно, грубо. Катя вздрогнула, обернулась.
На пороге стояла женщина в халате — полная, с добрыми, навыкате глазами.
— Катя? Племянница Аркаши? А я Марья Ивановна, соседка, — она шагнула внутрь без приглашения, будто так и надо. — Ох, голубушка, как же он тебя ждал! Всё рассказывал: брат его, отец твой, в молодости выручил, спасибо, говорит, век не забуду. Мечтал, что ты приедешь…
— Я не знала, — Катя сглотнула ком. — Мне никто не говорил…
— Да что уж теперь, — Марья Ивановна махнула рукой. — Ты не винись. Жизнь, она такая… Только вот дело у меня к тебе, Катенька. Собака у Аркаши осталась. Бобик. Дворняга обыкновенная, но он его души не чаял. Я подкармливаю пока, да у меня пять котов — они ж его заклюют. Усыпить рука не поднимается. Заберёшь парня?
Катя вспомнила Славу. Его брезгливую гримасу, когда во дворе к нему подходила чужая собака. Его «терпеть не могу этих тварей».
— Заберу, — услышала она собственный голос. — Где он?
— Да внизу у меня. Сын проводит, Андрей, у него машина большая. Ты на такси не траться.
Андрей оказался не таким, как она представляла. Не говорливый, не суетливый. Молчаливый мужчина лет тридцати пяти, с крепкими, спокойными руками, которые уверенно лежали на руле.
Бобик сидел на заднем сиденье, вжимая голову в плечи, и только изредка мелко вздрагивал. Всю дорогу Андрей молчал, ведя машину ровно, без лишних манёвров. Катя ловила себя на том, что украдкой рассматривает его профиль. Рядом с ним почему-то не хотелось суетиться и оправдываться.
— Приехали, — он остановился у её обшарпанной пятиэтажки. — Помочь поднять?
— Нет, спасибо, я сама.
— Если по той квартире что нужно будет — ремонт, мебель вывезти, — звоните. Мама телефон даст. Я этим занимаюсь.
— Спасибо, Андрей.
Он кивнул и уехал, не попросив номер, не напросившись на чай. Просто помог — и исчез.
Дома Катю встретил Пашка. Увидев Бобика, он замер, а потом лицо его вспыхнуло таким счастьем, что у Кати защемило сердце.
— Мама! Это наш? Насовсем? — он рухнул на колени, обхватил пса за шею. Бобик, почувствовав детское тепло, робко вильнул хвостом.
— Насовсем, Паш. Его Бобик зовут.
— Что за чудовище?
Слава стоял в прихожей, брезгливо рассматривая собаку.
— Не кричи, — Катя удивилась собственному тону — спокойному, твёрдому. — Это собака моего родственника. Он умер. Я забрала.
— Ты в своём уме? У нас тут зоопарк, что ли? Завтра же выкинь!
— Нет, — сказала Катя. — Он останется.
Слава открыл рот, но она его опередила.
— Нам поговорить надо.
Она выложила документы на стол. Слава смотрел на них, переводил взгляд с одной бумаги на другую, и лицо его менялось — с брезгливого на удивлённое, с удивлённого на восторженное.
— Катька… ты… да ты золото! — он подхватил её на руки, закружил по тесной кухне. — Трёшка в центре! Это ж миллионы!
— Поставь меня, — она упёрлась ладонями ему в грудь. — Я думала сдавать её. Тридцать тысяч в месяц минимум.
— Сдавать? — он выпустил её, будто обжёгся. — Катя, ты дура? Её продавать надо! Срочно!
Она промолчала. Впервые за десять лет не бросилась спорить, доказывать, уговаривать. Просто молча собрала бумаги и убрала в сумку.
---
На следующий день её ждали.
Тамара Петровна сидела на кухне с видом хозяйки, принимающей гостей. Перед ней дымился чай, на тарелке горкой лежали пирожки — те самые, которые свекровь доставала из недр своей бездонной сумки только по великим праздникам. Или когда пахло большой добычей.
— О, наследница наша! — пропела она, увидев Катю. — Проходи, Катюша, присаживайся. Мы тут со Славиком всё обсудили.
Катя медленно опустила сумку на пол. Слава сидел рядом с матерью, нервно постукивая пальцами по столу. Глаза у него блестели — так блестели всегда, когда он чувствовал скорые и лёгкие деньги.
— Что именно вы обсудили?
— Кать, завтра с утра отпросись, — Слава подался вперёд. — Едем к нотариусу. Нужно дарственную на маму оформить.
Тишина стала плотной, осязаемой. Катя слышала, как гудит холодильник, как дышит за стеной Пашка, как где-то далеко лает собака.
— Дарственную? — переспросила она. — Зачем?
— Ну как же, деточка! — Тамара Петровна всплеснула руками, чуть не опрокинув чашку. — Ты на работе пропадаешь целыми днями, тебе некогда документами заниматься, с покупателями торговаться. А у меня времени вагон! Я всё оформлю, продам по самой лучшей цене. Мы ж семья, должны помогать!
— Какое дело мы должны сделать? — тихо спросила Катя.
— Славик же давно мечтал свой автосервис открыть! — свекровь затараторила, будто боялась, что её перебьют. — Сейчас самый момент! А мне дача нужна, я уже и вариант присмотрела, с банькой, с садом. Мы ж не чужие люди, Катенька. С родными надо делиться. Не будь жадной.
— Жадной, — повторила Катя.
Она оглянулась. В углу кухни, под столом, сидел Бобик. Пашка примостился рядом, обняв пса за шею, и смотрел на бабушку круглыми, испуганными глазами.
— Мам, — позвал он тихо. — А бабушка сказала, что Бобика мы всё равно выгоним, когда квартиру продадим. Она его сегодня днём в подъезд выставила, пока ты в магазине была. Я его обратно завёл.
В кухне стало очень тихо.
Катя медленно, очень медленно подошла к столу. Взяла бумаги — распечатки с сайтов недвижимости, на которых Слава с матерью старательно обводили кружочками самые дорогие варианты. Сложила их пополам. Ещё раз. Ещё.
— Значит, выставили собаку в подъезд, — сказала она. Не спросила — утвердила.
— Кать, ну мелочи-то какие, — поморщился Слава. — Псина воняет, матери мешает. Ты о деле думай.
— О деле, — Катя подняла глаза. — Хорошо, Слава. Давай о деле.
Она говорила негромко, но каждое слово падало в тишину, как тяжёлый, холодный камень.
— Квартиру я продавать не буду. Я буду сдавать её. Деньги пойдут на образование Пашки и на его будущее жильё. Делить эти деньги я ни с кем не собираюсь. Особенно с теми, кто планирует дачи за мой счёт.
— Ты… — Тамара Петровна поперхнулась чаем, лицо её пошло красными пятнами. — Ты что несёшь, нищенка?! Слава, ты слышишь? Она нас из семьи вычёркивает!
— Катя, ты в уме? — Слава вскочил, опрокинув стул. — Ты обязана мне помочь! Я твой муж!
— Ты мой муж, — кивнула Катя. — И я два года выплачивала твои игровые долги. Я тянула этот дом одна, пока ты искал себя, строил бизнес-планы и занимал у друзей на «верняковые проекты». Я отказывала себе во всём, потому что ты — мой муж. Теперь — хватит.
Она перевела взгляд на свекровь.
— Бобик остаётся здесь. Если кому-то не нравится запах собаки или мои решения — дверь там. Никто никого не держит.
Тамара Петровна вскочила. Пирожки жалобно звякнули в тарелке.
— Да как ты смеешь! — голос её сорвался на визг. — Пришла в нашу семью с голым задом, а теперь хвост подняла! Слава, скажи ей! Ты мужик или кто?!
Слава смотрел на жену. В её глазах он не увидел привычной вины, привычного желания загладить, сгладить, стерпеть. Там было что-то новое. Холодное. Окончательное.
Он понял: ещё один шаг в сторону матери — и он потеряет всё. И Катю, и ту жизнь, которую она теперь могла дать.
— Мам… — голос его дрогнул. — Катя права. Это её наследство. Мы… мы правда поспешили. Тебе, наверное, пора домой. Уже поздно.
Тамара Петровна застыла. Она переводила взгляд с сына на невестку, и в этом взгляде было неверие, ярость, обида — всё сразу.
— Ах так? — прошипела она, хватая сумку. — Ну и живите со своей собакой! Ноги моей здесь больше не будет!
Дверь хлопнула так, что посыпалась штукатурка с косяка.
В квартире стало тихо. Слышно было, как Бобик осторожно вздыхает, положив голову на Пашкины колени. Слышно было, как Слава тяжело дышит, не решаясь поднять глаза на жену.
Катя подошла к окну. За стеклом падал редкий октябрьский снег — первый в этом году.
— Я сегодня поеду в ту квартиру, — сказала она не оборачиваясь. — Нужно начинать ремонт.
---
Прошёл месяц.
Октябрь выдался на удивление тёплым. Солнце заливало гостиную, в которой уже не осталось и следа от советской стенки и выцветших обоев. Новый паркет блестел, стены дышали свежей краской, на подоконнике зеленел привезённый Пашкой кактус.
Катя стояла у окна и смотрела вниз, в парк. Андрей гулял с Бобиком — пёс носился по листве, а Пашка бежал следом, размахивая поводком. Андрей шёл не торопясь, заложив руки в карманы, и чему-то улыбался.
Он помог с ремонтом. Не навязывался, не предлагал — просто приехал с бригадой, сам выбрал материалы, сам проконтролировал рабочих. И как-то незаметно стал частью их жизни. Не гостем — чем-то большим. Чем-то, для чего Катя пока не находила слов.
Слава… Слава старался. Он взял на себя уборку, возил Пашку на секцию, перестал говорить о бизнесе и устроился в дилерский центр — обычным менеджером, с фиксированным окладом. Он очень хотел верить, что его простили.
Катя дала ему этот шанс. Один.
Документы на квартиру лежали в банковской ячейке. Ключ от неё — только у Кати.
Звонок в дверь прозвучал мягко, ненавязчиво.
Андрей стоял на пороге. В одной руке — пакет с кормом для Бобика, в другой — маленький букет хризантем, осенних, горьковато-сладких.
— Зашёл проверить, как кран держится, — сказал он. И добавил, чуть смущаясь: — И вот… это вам.
Катя взяла цветы. Она вдыхала их терпкий, чуть печальный запах и чувствовала, как внутри оттаивает что-то, много лет скованное льдом.
— Спасибо, Андрей. Кран в порядке. Проходите на чай? Слава скоро вернётся, он ужин обещал приготовить.
— Пожалуй, загляну, — кивнул он и шагнул через порог.
Бобик, вбежавший следом, заметался по паркету, заливаясь радостным лаем. Пашка хохотал, пытаясь поймать его за хвост.
Катя смотрела на эту суету и вдруг поняла: она дома. Не в том смысле, что у неё есть крыша над головой и исправный кран на кухне. А в том, что пространство вокруг неё наконец перестало быть чужим.
Она знала: Тамара Петровна затаила обиду. Знала, что Слава может сорваться — привычка искать лёгкие пути въедается в кости. Знала, что впереди ещё много трудных разговоров и ночей, когда будет страшно.
Но теперь у неё была опора.
Не муж, чьи обещания таяли быстрее мартовского снега. Не наследство, которое могло обернуться долгами. Не Андрей, который, как бы ни был надёжен, всё ещё оставался чужим.
Опора была в ней самой. В умении говорить «нет». В праве защищать то, что дорого. В знании, что её труд, её выбор, её жизнь принадлежат только ей.
— Пашка! Андрей! — крикнула она весело. — Руки мыть! Сегодня празднуем. Просто так.
Катя подошла к зеркалу в прихожей. Старому, в потёртой деревянной раме — единственной вещи, которую они оставили от дяди Аркадия. Ей показалось, или стекло стало чище?
На неё смотрела женщина с ясными, сияющими глазами. На плечи её было наброшено белое кашемировое пальто — то самое, из витрины. Она купила его на первые арендные деньги.
Пальто сидело идеально.
Потому что это было её пальто.
И это была её жизнь.