— Ты только посмотри на этот счет, Андрей. Пятьдесят тысяч за курс «Радикального принятия». Это же почти даром за ее душевный покой, — Алина прищурилась, рассматривая экран смартфона так, словно там был не банковский чек, а снимок УЗИ нашего общего светлого будущего.
— Ты платишь моей жене за то, чтобы она меня не ненавидела? — я почувствовал, как в горле вскипает горькая желчь. — Или за то, чтобы я не ненавидел себя, глядя на тебя?
— О, дорогой, не льсти своему чувству вины. Оно не стоит таких инвестиций, — она изящно отхлебнула смузи, оставив на стекле след коралловой помады. — Я просто покупаю нам тишину. Чтобы она не звонила тебе по ночам со своими истериками о «разбитой жизни». Согласись, слушать профессионала за мой счет ей куда полезнее, чем слушать твои неловкие оправдания бесплатно.
— Ты дьявол в кашемировом свитере, Алина.
— Нет, милый. Я просто реалистка с хорошим банковским счетом. А ты, трус, которому нужно, чтобы кто-то другой вытирал сопли его бывшей женщине. Скажи «спасибо» и доешь свой омлет.
Я смотрел на нее и видел чужого человека. Безупречно ухоженная кожа, ни одной лишней морщинки — результат строгой дисциплины и очень дорогого косметолога.
В этой квартире всё было таким же: дисциплинированным. Даже свет падал под правильным углом, подчеркивая дороговизну матовых стен.
А дома у Марины на подоконнике всегда стоял горшок с чахлой геранью, которую она забывала поливать. Там был старый шкаф, который скрипел на низкой ноте «си», когда открываешь левую дверцу. Запах старого дерева, смешанный с ароматом лавандовых саше, которые уже давно не помогали от моли.
Я ушел оттуда месяц назад. Ушел «красиво»: взял только ноутбук и сумку с вещами. Оставил ей квартиру, машину и ту самую треснувшую плитку в ванной, о которую каждый раз спотыкался по утрам.
— Ты снова думаешь о ней? — голос Алины разрезал тишину, как скальпель. — Это непродуктивно. Психолог говорит, что рефлексия без действия это ментальная истощение.
— Твой психолог много чего говорит, — огрызнулся я. — А мой говорит, что я предатель.
— Твой психолог просто стоит дешевле моего, вот и выдает бюджетные истины, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько яда, что хватило бы на небольшой террариум.
— Знаешь, Андрей, ты ведь даже не спросил, как Марина отреагировала на первый перевод.
Я замер. Холод дверной ручки, которую я сжимал, казалось, просочился под кожу.
— Она думает, это фонд «Вторая жизнь», — продолжала Алина, перелистывая ленту новостей. — Грант для женщин, столкнувшихся с кризисом среднего возраста. Она так воодушевилась. Сказала куратору, то есть мне через подставную почту, что теперь верит в человечество. Разве это не прелестно? Мы спонсируем ее веру в чудо.
Я поехал к нашему старому дому вечером. Припарковался подальше, в тени облезлых тополей.
Двор пах подгоревшей едой из чьих-то открытых окон и сыростью подвалов. Знакомый до боли скрип качелей на детской площадке звучал как скрежет металла по стеклу.
Марина вышла из подъезда через час. Она выглядела… странно. На ней было новое пальто, песочного цвета, явно дорогое. Она шла походкой человека, который внезапно вспомнил, что у него есть позвоночник.
Я почувствовал укол ревности. Мои деньги, точнее, деньги моей любовницы — возвращали её к жизни. Я хотел, чтобы она страдала? Нет. Но я хотел, чтобы она страдала по мне. А она просто шла в магазин, помахивая сумочкой, купленной на «грант» от женщины, которая спит в моей постели.
Через неделю Алина устроила прием. «Ужин для своих». Тесный круг успешных людей, которые обсуждают курсы валют и ретриты в Тибете с таким выражением лиц, будто они лично курируют движение планет.
— А вот и наш благодетель, — представила она меня своему адвокату. — Андрей так переживал за бывшую жену, что нам пришлось разработать целую схему анонимной помощи.
— Очень экологично, — кивнул адвокат, дегустируя вино. — Искупление через анонимность, это тренд сезона. Вы как бы платите налог на совесть.
— Налог на совесть? — я не выдержал и усмехнулся. — Или плата за право не видеть чужих слез?
— Какая разница, если в итоге все довольны? — Алина подошла вплотную, прижавшись ко мне бедром. — Она лечится, ты не мучаешься, я... я просто получаю удовольствие от своей доброты. Это же win-win, милый.
Гром грянул в пятницу.
Я нашел Алину в гостиной. Она сидела на полу, вопиющее нарушение её собственного этикета. Вокруг были разбросаны распечатки электронных писем.
— Она знала, — прошептала Алина. — Она знала с самого первого дня.
Я поднял один лист. Это был ответ Марины «куратору фонда».
«Дорогая Алина, — писала Марина. — Я долго думала, стоит ли разоблачать этот ваш цирк. Сначала было обидно. Потом смешно. А потом я поняла, что ваша совесть, это очень ликвидный товар.
Знаешь, сколько стоит курс реабилитации, который ты мне «оплатила»?Нисколько. Потому что я сама нашла этого психолога и договорилась с ним.
Ваши деньги уходили не на «проработку травм». Они уходили на ремонт той самой дачи, которую Андрей обещал достроить десять лет назад. Теперь там новая крыша. Она не протекает, когда идет дождь. Совсем как моя жизнь без него».
— Она нас использовала, — Алина вскинула голову, и в её глазах я увидел не боль, а ярость обманутого покупателя. — Она брала мои деньги, зная, кто их шлет! Какая мерзость. Какое ничтожество.
— Мерзость? — я засмеялся. Громко, до икоты. — Алина, она просто приняла правила твоей игры. Ты хотела быть «святой спонсоршей»? Она дала тебе эту возможность. Она позволила тебе чувствовать себя великой за 50 тысяч в неделю. Это был честный обмен.
— Ты защищаешь её? После того, как она нас выставила идиотами?
— Она не выставила нас идиотами, Алина. Мы ими родились в тот момент, когда решили, что чужую боль можно отмыть через банковский перевод.
Я вышел на балкон. Ночной город шумел внизу, равнодушный и холодный.
В кармане завибрировал телефон. СМС от Марины. Единственное за месяц.
«Крыша больше не течет, Андрей. А старый шкаф я выбросила. Оказалось, он скрипел не от старости, а от того, что в нем было слишком много твоего вранья. Спасибо Алине за спонсорство моего освобождения. Передай ей, что её «ресурс» очень помог мне купить новые ключи. Те, что ты оставил на тумбочке, больше не подходят к замку».
Я стоял и смотрел на свои руки. Они казались мне чужими.
Мы строим свою жизнь на обломках чужих надежд, бережно присыпая руины деньгами, чтобы не пахло гнилью. Мы называем это «осознанностью», «новым этапом» или «сложным выбором».
Но правда в том, что когда ты уходишь, оставляя ключи на тумбочке, ты не просто закрываешь дверь. Ты умираешь для этого человека. И пытаться воскресить себя через анонимные подачки — это не доброта. Это некрофилия.
Алина подошла ко мне, ее рука коснулась моего локтя. Осторожно, почти брезгливо.
— Мы найдем другой способ, Андрей. Если хочешь, мы можем...
— Мы ничего не можем, Алина, — я убрал её руку. — Мы даже не можем признаться себе, что мы просто два скучающих человека, которые решили поиграть в богов за чужой счет.
В жизни нет черного и белого. Есть только серые будни, в которых мы пытаемся не сойти с ума от собственного отражения в зеркале.
Я вернулся в спальню и начал собирать вещи. Опять. Только теперь у меня не было «белого рая», в который можно уйти. И «старого дома», где меня ждали, тоже больше не существовало.
Есть только ночь. И осознание того, что совесть — это не то, что можно оплатить по безналу.
А как вы считаете, можно ли искренне простить человека, если его покаяние было куплено за деньги его новой пассии?
И что в этой истории честнее — благородная ложь или циничный расчет обманутой женщины?🤔
Здесь Вы можете поддержать автора чашечкой кофе. 🥰