Алина смотрела, как Павел ест гречневую кашу. Он сидел в их маленькой кухне, уткнувшись в телефон, левой рукой быстро проматывая ленту новостей, правой отправляя в рот ложку за ложкой. Она стояла у плиты, спиной к мужу, и помешивала суп. Раньше, года два назад, когда они только начинали жить вместе, он откладывал телефон за столом. Говорил:
— У меня есть ты, и ты интересней, чем интернет.
Теперь не откладывал, и так не говорил.
— Слыш, а чё суп жидкий такой? — Павел, не поднимая головы, ткнул ложкой в сторону кастрюли. — Вода водой. Нет, ну серьёзно, Алин? Я с работы прихожу, жрать охота, а тут похлебка пустая.
Алина не обернулась. Она сильнее сжала черпак и продолжила мешать.
— Завтра погуще сварю, — сказала она без выражения. — Сегодня картошка кончилась.
— Картошка кончилась? — Павел отложил телефон и, наконец, посмотрел на жену. Взгляд у него был тяжелый, с прищуром, как у следователя, который заранее знает, что подозреваемый врет. — А че ты мне вчера чек не показала, когда с базара пришла? Ты картошку взяла по сорок пять? Я ж тебе говорил, бери ту, по двадцать девять. Нет, тебе надо подороже.
— Паш, той картошки не было, её не завезли. Я специально спросила.
— Не завезли? — он усмехнулся, коротко и зло. — Да они тебе что угодно скажут, лишь бы ты купила. Ты вообще думаешь своей головой или как?
Алина промолчала. Она знала этот тон. Если она сейчас начнет оправдываться, это растянется на час. Сначала про картошку, потом про то, что она вообще ничего не умеет, что он один тащит эту семью. А потом про свекровь. Про то, что мама его предупреждала: не бери Алинку в жены, она привыкла жить за чужой счет, транжира, неблагодарная. И про то, что он, дурак, не послушал.
Алина молчала. Суп она доварила, разлила по контейнерам: один в холодильник, один в морозилку, на случай, если опять не успеет приготовить. Павел доел кашу, бросил тарелку в раковину, даже не сполоснул, и ушел в комнату. Через минуту оттуда зазвучали выстрелы, взрывы — танчики. Алина мыла посуду, и вода была слишком горячей, но она не прибавляла холодной. Жжение в пальцах отвлекало от того, что творилось внутри.
Вспоминать, с чего всё началось, было странно. Потому что сначала ничего такого не было.
Павел Сазонов появился в её жизни пять лет назад, весной. Алина тогда работала в небольшой фирме, занимающейся оптовыми поставками стройматериалов, сидела на ресепшене, принимала звонки, варила кофе для начальства. Павел пришел устраиваться менеджером по продажам. Высокий, ладный, с широкими плечами и смешливыми глазами. Он не был красавцем в классическом смысле — нос чуть крупноват, уши слегка оттопырены, — но в нем чувствовалась какая-то основательность. Он не суетился, не лебезил перед директором, говорил спокойно, уверенно. Алина тогда подумала: «Вот такой человек не подведет и в беде не бросит».
Первые полгода всё было почти идеально. Павел не торопил события: долго ухаживал, приносил кофе в бумажном стаканчике утром, к открытию офиса, ждал у входа, дарил недорогие, но трогательные мелочи. Однажды принес маленький кактус в горшке. Сказал:
— Ты в офисе сидишь, воздуха живого нет.
Алина смеялась. Ей было двадцать три и она еще верила, что доброта — это то, что остается с человеком навсегда.
Через год он сделал предложение. Привел её в свою однушку, усадил на продавленный диван и сказал:
— Слушай, я тут подумал. Квартира у меня, конечно, не ахти какая, но своя. Работа есть, машина есть. Я тебя не обижу. Выходи за меня?
Алина согласилась. Ей казалось, что именно так и выглядит настоящее, взрослое счастье: без розовых соплей, но твердо, по-мужски.
Первые годы совместной жизни она вспоминала с трудом. Вроде бы всё было хорошо: они купили новый диван в кредит, сделали косметический ремонт на кухне, ездили летом на море. Паша получал премии, иногда они ходили в кино, иногда просто сидели вечером дома, пили чай с баранками и мечтали, как переедут в квартиру побольше.
Тогда он еще не спрашивал, сколько стоят колготки, не требовал чеков. Не говорил «мои деньги».
Всё изменилось, когда родилась Даша.
Алина забеременела случайно, но оба обрадовались. Паша гладил её живот, разговаривал с ним, прикладывал ухо, пытаясь услышать, как там малыш. Даже записался на курсы для будущих отцов, правда, бросил после второго занятия: работа, усталость, некогда ездить через весь город.
Роды были тяжелые, с разрывами, с экстренным вмешательством. Алина провела в больнице неделю, потом еще две недели не могла нормально ходить. Когда её выписали, муж взял на руки, закружил. Дашка спала в переноске, сморщенная, красная, совершенно неземное существо. Павел смотрел на неё и улыбался.
— Ну, привет, мелочь, — сказал он тихо. — Долго ты собиралась.
Первые два месяца он помогал. Вставал по ночам, менял подгузники, качал, носил на руках. Иногда срывался:
— Да че она орет, спать мешает, я ж завтра на работу, мне вкалывать! — но тут же остывал, брал Дашку, ходил с ней по комнате и бормотал: — Ну тихо, тихо, папа тут, папа с тобой.
А потом, его как подменили.
Алина не заметила точного момента, когда это случилось. Просто однажды муж пришел с работы, сел ужинать, глянул на тарелку и спросил:
— А че гречка? Мясо где?
— Мясо кончилось, — ответила Алина, кормя Дашку грудью. — Я завтра куплю.
— А че сегодня не купила? Я ж тебе деньги оставил.
— Я купила подгузники и смесь. На мясо не хватило.
Павел отложил ложку. Посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом и сказал:
— Слушай, а ты че, считать совсем не умеешь? Я тебе три тысячи оставил. Три. Подгузники — семьсот. Смесь — восемьсот. Куда бабки дела?
Алина растерялась. Она начала перечислять: творожок, пюре овощное, сок, стиральный порошок детский, крем под подгузник. Павел слушал, и с каждой секундой лицо его становилось всё мрачнее.
— Творожок? Ей всего три месяца, какой творожок? Врач сказал, с четырех.
— Я взяла на потом. Чтоб было.
— На потом? — он усмехнулся, но без веселья. — Ты сначала научись на сегодня планировать, а потом уже про потом думай.
Алина тогда обиделась, ушла в комнату с Дашкой и проплакала полчаса. А утром проснулась и решила, что Паша просто переутомился. У всех бывает.
Через неделю ситуация повторилась, только теперь с курицей. Через две — с маслом и яйцами. Павел требовал отчет по каждой покупке, и Алина сначала покорно перечисляла, сколько и на что потратила, надеясь, что он успокоится, поймет: она не транжира, просто продукты сейчас дорогие, просто ребёнку нужно много всего, просто она старается экономить, но иногда хочется купить не самую дешевую сметану, а чуть получше, потому что у неё изжога от дешевой.
Но он не успокаивался. С каждой неделей тон становился жестче, вопросы — подробнее, требования — унизительнее.
— Ты чек взяла? Покажи. А это че за позиция? «Зефир»? Ты зефир зачем купила? У тебя лишний вес, ты сама жаловалась, что после родов поправилась, а зефир жрешь.
— Это не мне. Это ты любишь, с чаем. Я тебе взяла.
— Мне? Я не просил. Ты спросила сначала? Нет. Ты потратила мои деньги, меня не спросив. А если я не хочу этот зефир?
— Извини, — тихо сказала Алина. — Я думала, приятно сделать.
— Ты не думаешь. В том-то и дело.
Она перестала покупать зефир. Потом перестала покупать печенье. Потом — йогурты и творожки для себя. Дашке — только самое необходимое, по списку, без отклонений. Павел требовал записывать расходы в блокнот, каждый вечер она сидела над ним, как школьница над контрольной, и выводила цифры: подгузники — 799, смесь — 820, пюре цветная капуста — 130. Потом он проверял, сверял с чеками, кивал или качал головой.
— В следующий раз бери смесь в «Пятерочке», а не в «Перекрестке». Там дешевле на пятьдесят рублей.
— В «Пятерочке» часто просрочка, — робко возражала Алина. — Я боюсь Даше брать.
— Не ной. Просрочку выбрасывают. Там нормальные сроки. Ты просто ищешь, где бы подороже взять.
Алина замолкала. Ей казалось, что она медленно погружается в какую-то темную воду, где слова не долетают до поверхности, где дышать становится всё труднее.
Однажды у неё закончился шампунь. Простой шампунь, рублей двести, без изысков. Она долго мялась, подбирая момент, когда муж будет в хорошем настроении, и наконец решилась.
— Паш, мне на себя немного нужно. Шампунь кончился. Можно я завтра куплю?
Он сидел в кресле, смотрел телевизор. Даже не обернулся.
— Возьми мой. Вон, на полке стоит.
— У тебя для жирных волос, а у меня сухие. Мне другой тип нужен.
— Ну и че? Помоешь моим, не рассыплешься.
— Паш, ну это же копейки. Двести рублей.
Он резко обернулся. Глаза злые, рот сжат в нитку.
— Копейки? Ты где видела копейки? Ты вообще знаешь, сколько я вкалываю, чтоб эти копейки заработать? Сидишь тут целыми днями, ничего не делаешь, только жрешь и моешься. И еще денег просишь.
Алина молча кивнула, пошла в ванную и вымыла голову его шампунем. Волосы потом висели сосульками, чесалась кожа, но она терпела.
Ей казалось, что если она будет терпеть достаточно долго, если будет достаточно послушной и незаметной, то однажды Паша очнется и вспомнит, как он ее любит. Он же хороший. Это всё усталость, нервы, давление на работе. Перемелется.
Но не проходило и не перемалывалось.
Когда Даше исполнилось восемь месяцев, Алина попросила деньги на зимний комбинезон. На улице стоял ноябрь, дул сырой ветер, и гулять в том, что было, становилось опасно.
— Сколько стоит? — спросил Павел, недовольно скривившись.
— Три тысячи. Я нашла недорогой, со скидкой.
— Три тыщи? — он присвистнул. — Ты че, охренела? Она через месяц вырастет. Купи бэушный.
— Я смотрела. Бэушные тоже дорого, полторы-две тысячи. Но они уже ношеные, наполнитель сбит. Ребёнок замерзнет.
— А в новом, значит, не замерзнет? Тот же синтепон. Короче, нет у меня лишних трех тысяч. Купи за тысячу, что нашла. Или вообще в секонде посмотри.
— Паш, для младенцев нет секондов. Им нужна новая одежда, она должна быть гигиеничной, — Алина с трудом сдерживала голос. — Ты же понимаешь, что это не каприз. Это здоровье нашей дочки.
Он резко встал, шагнул к ней слишком близко. Алина инстинктивно отшатнулась, прижимая Дашу к груди.
— Слушай сюда, — сказал он тихо, почти шепотом, и от этого шепота стало страшнее, чем если бы он кричал. — Я устал от твоих вечных просьб. Ты только и умеешь, что тянуть из меня деньги. Я пашу, как лошадь, для кого? Для тебя и для этого ребёнка? А ты даже спасибо сказать не можешь, только ноёшь: дай то, дай это. Я тебе не кошелек, поняла?
— Я не говорю, что ты кошелек, — прошептала Алина. — Я просто хочу, чтоб Даше было тепло.
— Будет ей тепло. В том, что есть, пусть гуляет. Или вообще не гуляй. Посидишь дома неделю, ничего с ней не случится.
Деньги он дал. Тысячу. Алина добавила из тех, что откладывала по крохам на черный день, купила комбинезон за две с половиной. Чек не показала, соврала, что нашла акцию.
В ту ночь она лежала без сна, глядя в потолок. Дашка сопела рядом в кроватке. Муж храпел на спине, раскинув руки. Алина смотрела на его лицо — во сне оно было спокойным, почти безмятежным, без той жесткой складки у губ, которая появлялась днём. Она думала: кто этот человек? Куда делся тот, кто носил ей кофе и дарил кактус? Или его никогда не было, она его придумала?
Но утром наступил новый день, и нужно было кормить, стирать, гладить, варить кашу, убирать игрушки. Размышления откладывались на потом, а потом так и не наступало.
Так прошёл год.
Год унижений, проверок чеков, обид и тихих слез в ванной. Алина почти перестала просить что-то для себя. Единственной её отдушиной была Даша — ради неё она готова была терпеть всё что угодно. Иногда, когда Паша уходил на работу, она подолгу стояла у окна, глядя, как во дворе гуляют мамы с колясками, как смеются, болтают, пьют кофе из автомата. Она не выходила к ним. Ей казалось, что если она подойдет, если заговорит, они сразу увидят, какая она на самом деле никчёмная и жалкая. Увидят её старые джинсы, которые она перешила сама, увидят её потухший взгляд и поймут, что она неудачница.
Мать Алины, Тамара Петровна, звонила каждую неделю. Алина отвечала бодрым голосом:
— Всё хорошо, мам. Даша растет, кушает хорошо, спит ночью. Паша? Паша много работает, устает, но ничего, справляемся.
Она не рассказывала про чеки, про шампунь, про комбинезон. Про то, что вчера муж назвал её дармоедкой и снова сказал, что его мама была права насчет нее. Не рассказывала, потому что не хотела жалости к себе.
Развязка наступила неожиданно, как всегда и бывает. Никаких особенных примет того, что именно этот вторник станет последним, не было.
Паша пришел с работы злой: начальник устроил разнос, клиент кинул, премию зажали. Алина встретила его в прихожей, взяла барсетку, чтобы повесить на крючок. Он отмахнулся, как от мухи.
— Чё жрать?
— Суп есть, котлеты. Я сегодня жарила.
— Суп? Опять этот суп? Я же говорил, надоело. Почему ты не можешь приготовить что-то нормальное? Вон, у Ильдара жена каждый день новое блюдо делает. А ты — суп, макароны, суп. Ну и житуха у меня.
Алина промолчала. Пошла на кухню, поставила тарелку, налила суп. Павел сел, поднес ко рту ложку, поморщился.
— Пересолила. Невозможно есть.
— Нормальный суп. Тебе кажется.
— Ты ещё поспорь со мной! — он грохнул ложкой. — Я сказал, пересолила, значит, пересолила. Совсем страх потеряла, да? Бабки мои тратишь, жрачку портишь, ещё и дерзишь?
— Я не дерзю, — Алина смотрела в пол. — Извини, если невкусно. Я в следующий раз вообще солить не буду.
— В следующий раз, в следующий раз, — передразнил Паша. — Когда уже готовить научишься? Сидишь дома, ни хрена не делаешь, денег заработать не можешь, мужа не уважаешь. Мать моя говорила: не бери её, она тебя на дно тянуть будет. А я не послушал, дурак.
Алина стояла, до боли закусив губу. Даша проснулась в комнате и заплакала. Алина дернулась к дочке.
— Стой, — резко сказал Павел. — Я не договорил. Кому сказал, стой!
Она замерла. Даша плакала громче, надрывнее. Алина чувствовала, как внутри всё сжимается, как немеют пальцы, как трудно дышать.
— Ты, — Паша встал, подошел близко-близко. — Ты думаешь, я не вижу? Ты меня презираешь. Смотришь, как на пустое место. Только и ждешь, когда я сдохну, чтоб квартиру оттяпать.
— Паша, что ты говоришь... — голос Алины дрогнул. — Какая квартира? Какая смерть? У нас Даша...
— Даша! — он почти выкрикнул имя дочки. — Вечно ты Дашей прикрываешься. Даша то, Даша сё. Думаешь, если ребёнка родила, тебе всё позволено? Рожать каждая дура может, а ты воспитай сначала, вырасти, человеком сделай. Ты на это способна? Да ты себя воспитать не можешь, транжира безмозглая!
Дашка плакала уже в голос, захлебываясь. Алина рванула в комнату, схватила дочку на руки, прижала к груди, закачала.
Павел не пошел за ней. Слышно было, как он гремит посудой на кухне. Обычный вечер... обычный скандал... обычная жизнь.
Алина сидела в кресле, прижимая к себе дочь, и смотрела в стену. Она вдруг вспомнила, как пять лет назад, когда они только начинали встречаться, Паша пригласил её в гости. У него тогда был пустой холодильник. Он поставил вазочку с конфетами «Коровка» и сказал:
— У меня ничего нет, ты видишь. Но я заработаю. Только будь со мной, ладно?
Она была пять лет. И вот к чему они пришли.
Утром Алина проснулась раньше всех. Даша ещё спала, Паша храпел. Она тихо встала, прошла на кухню. В окно светило бледное осеннее солнце. На подоконнике стоял тот самый кактус в горшке. Он давно засох, Алина забывала его поливать, но выбросить рука не поднималась.
Она смотрела на сухие колючки и думала: вот так и мы. Засохли, а выбросить жалко.
В тот же день, дождавшись, когда муж уйдет на работу, Алина позвонила матери.
— Мам, — сказала она, и голос её дрогнул. — Мам, можно мы с Дашей к тебе приедем?
Тамара Петровна молчала несколько секунд, потом спросила:
— Бьёт?
— Нет. Не бьёт. Но...
— Что, но?
Алина молчала, глотая слёзы.
— Ладно, — сказала мать. — Приезжай. Я ключ под ковриком оставлю, меня вечером только жди.
Алина собрала две сумки. Влезло всё: несколько футболок, джинсы, колготки, документы, погремушки, две книжки, памперсы в остатке. Она ходила по квартире и чувствовала, как с каждым шагом становится легче. Будто скидывает тяжелый плащ, в котором проходила целый год.
Оставила записку на кухонном столе, прижав кружкой. Написала коротко: «Я больше так не могу. Не ищи. Приду в себя, позвоню».
Вызвала такси, спустилась с коляской и сумками. Во дворе, возле детской площадки сидели мамы, приглядывали за детками, смеялись. Одна, светловолосая, с длинными сережками, помахала Алине. Алина неловко кивнула в ответ и быстро пошла к машине.
Ей казалось, что весь дом смотрит на неё, осуждает, перешептывается.
Первые три дня Паша не звонил. Алина не знала, радоваться этому или бояться. Она жила у матери, в комнате, где прошло её детство, спала на старой кровати, по ночам слышала, как тикают старые часы с кукушкой. Мать не лезла с расспросами. Только гладила Дашу по голове, как в детстве Алину, когда у нее была температура.
На четвёртый день Павел появился собственной персоной.
Тамара Петровна открыла дверь, окинула его осуждающим взглядом с головы до ног и молча пропустила на кухню. Дашка спала в комнате, Алина только что вышла из душа, мокрая, в старом мамином халате.
Увидев мужа, она остановилась на пороге.
— Зачем пришёл?
— Поговорить надо, — он выглядел растерянным, даже жалким. Руки мял, под ноги смотрел. — Алин, ну че за дела? Записку кинула и свалила. Я ж с ума схожу.
— Не сходишь, — ровно ответила она. — За три дня даже не позвонил.
— Думал, остынешь и сама вернешься. Алин, ну извини меня, дурака. На работе неприятности, я сорвался. Ну бывает. Ты же знаешь, как я тебя люблю.
— Любишь? — она горько усмехнулась. — Любишь и называешь дармоедкой? Любишь и заставляешь выпрашивать на шампунь?
— Да я же сказал, виноват! — Паша повысил голос, но тут же осекся, покосился на дверь в комнату, куда ушла теща. — Виноват, дурак, сам не знаю, что на меня нашло. Алин, ну дай шанс. Я исправлюсь. Вот тебе крест, исправлюсь.
Он даже перекрестился размашисто, истово. Алина смотрела на его широкие ладони, на обручальное кольцо, и не чувствовала ничего.
— Я устала, Паш, — сказала она тихо. — Я так устала, что уже ничего не чувствую. Ни обиды, ни злости. Мне просто всё равно.
— Не может быть всё равно, — он шагнул к ней, схватил за руки. — Не ври. Ты же любишь меня. Мы столько лет вместе. У нас дочь. Как ты можешь говорить, что тебе всё равно?
Алина молчала. Она смотрела на его пальцы, сжимающие её запястья, и думала: вот сейчас он сделает больно. Не специально, просто по привычке. Но Павел вдруг отпустил её, отошел к окну, уперся лбом в стекло.
— Я без вас пропаду, — сказал он глухо. — Ты понимаешь? Квартира пустая, жрать нечего. Я вчера пельмени сварил, они развалились. Я даже соль забыл положить. Сидел, жрал эту кашу и думал: вот дурак, зачем я её довёл?
Алина молчала.
— Дай мне месяц, — повернулся Паша. — Один месяц. Я докажу. Буду деньги приносить, и никаких чеков. Хочешь — вообще буду на карту тебе переводить всю зарплату. Только вернись.
— Паш, дело не в деньгах, — устало сказала Алина. — Дело в том, что ты перестал видеть во мне человека. А когда я прошу что-то для себя — ты смотришь на меня, как на врага.
— Я понял, — он почти выкрикнул это. — Честное слово, понял. Я всё сделаю, что ты скажешь. Только не разрушай семью.
В комнате заплакала Дашка. Алина вздрогнула, шагнула к двери, но Паша опередил её. Он влетел в комнату, склонился над кроваткой, осторожно, почти благоговейно взял дочь на руки.
— Ну что ты, моя маленькая? — забормотал он, прижимая девочку к груди. — Папа здесь, папа пришёл. Скучала? Я тоже скучал. Прости меня, ладно? Папа плохой, папа дурак. Но папа вас любит, больше всех на свете любит.
Даша, ещё сонная, всхлипывала, терла кулачками глаза, но постепенно затихала, прильнув к отцовскому плечу. Павел гладил её по спинке большой, грубой ладонью, и Алина вдруг увидела, что пальцы у него дрожат.
— Месяц, — вдруг сказала Алина, неожиданно для себя самой. — Я даю тебе месяц.
Павел замер. Потом выдохнул, шумно, с облегчением.
— Обещаю, что исправлюсь. Ты увидишь.
— Если что-то повторится, — она повернулась, посмотрела мужу прямо в глаза, — я уйду окончательно. И даже разговаривать не стану. Ты меня понял?
— Понял, — кивнул он. — Спасибо, Алин. Я не подведу.
Тамара Петровна, зашедшая в комнату в это время, тяжело вздохнула, но ничего не сказала. Только поджала губы и ушла на кухню.
В тот же вечер Алина с Дашей вернулись домой.
Первый месяц он был почти идеальным. Приносил продукты сам, без списка, набирал полные пакеты — и мясо, и фрукты, и даже зефир, которым когда-то попрекал. Спрашивал: «Что Даше купить? Что тебе?» Деньги оставлял на тумбочке, не глядя, просто клал и говорил: «Если мало будет — скажи». Чеков не просил ни разу.
Алина сначала не верила. По ночам лежала с открытыми глазами, вслушивалась в его дыхание и думала: «Неужели дошло? Неужели он правда понял?» И постепенно, день за днем, она начала оттаивать. Напряжение в плечах отпустило, она стала спокойнее разговаривать с Дашей, даже смеяться иногда.
Павел играл с дочерью по вечерам, строил башни из кубиков, возил машинку по ковру. Даша визжала от восторга, когда он подбрасывал её к потолку и ловил у самого пола. Алина смотрела на них и чувствовала, как в груди теплеет.
Она купила себе новый шампунь, не самый дешевый, с кератином, пахнущий кокосом. Павел увидел флакон в ванной и ничего не сказал.
Прошел второй месяц, потом третий.
Паша всё еще приносил деньги на тумбочку, но уже в два раза меньше. Алина не жаловалась. Стыдно жаловаться, когда человек старается.
Потом он начал иногда задерживаться. «Работа, — объяснял он, устало растирая лицо ладонями. — Сам не рад». Алина кивала, разогревала ужин, ставила перед ним тарелку. Он ел молча, уткнувшись в телефон.
Телефон. Алина поймала себя на том, что смотрит на экран, пытаясь разглядеть, что он там листает. Раньше он клал телефон экраном вверх. Теперь только экраном вниз, а когда телефон был в руках, он его чуть наклонял, будто прятал.
— Кто пишет? — спросила она однажды.
— Да так, по работе, — не поднимая головы, ответил Паша. — Ильдар написал, что завтра отчет сдавать.
Алина не стала переспрашивать. Она боялась, что если начнет, то не остановится, и тогда всё, что они с таким трудом восстановили, рухнет снова.
Пошел четвертый месяц.
Алина варила суп. Картошка в этот раз была хорошая, рассыпчатая, по сорок пять, но Павел не спрашивал про цену. Он вообще перестал спрашивать про покупки и про деньги. Теперь он просто оставлял жене меньшую сумму.
Она не говорила, боясь показаться неблагодарной.
— Слыш, а чё мясо жесткое? — Павел ковырял вилкой кусок в тарелке. — Ты его сколько варила?
— Два часа, как обычно, — тихо ответила Алина.
— Странно. Раньше нормальное было. Я тебе говорил, бери вырезку, она мягче.
— Я брала вырезку.
— Ну значит, не умеешь выбирать. Ладно, проехали.
Он не сказал «транжира» и «дармоедка», но Алина будто услышала это.
В пятницу муж пришел поздно. Даша уже спала, а Алина ждала его на кухне. Он вошел, бросил сумку в угол, даже не разувшись прошел к холодильнику.
— Жрать есть?
— Есть. Котлеты разогреть?
— Холодные давай.
Он достал тарелку, сел, начал есть холодные котлеты, запивая кефиром из пакета. Алина смотрела на его широкую спину, на то, как ходит кадык при глотании, и молчала.
— Ты чего не спишь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Тебя ждала. Хотела сказать, что надо купить Даше столик для кормления.
— Какой еще столик? Неужели нельзя обойтись без столика? Я даю тебе деньги? Вот с них и выкраивай, если уж так приспичило.
Он доел, сполоснул тарелку, сунул в сушилку. На секунду задержался у порога, будто хотел что-то сказать, но раздумал. Ушел в комнату.
Алина осталась сидеть на кухне.
На следующий день она снова записывала расходы в блокнот. Сама, без просьбы. Просто чтобы видеть, куда уходят деньги. Подгузники — 799, смесь — 820, пюре цветная капуста — 130. Масло сливочное — 200. Хлеб — 45. Шампунь — 350, но это для Даши, детский, без слез.
Павел увидел блокнот на столе, полистал, хмыкнул.
— Опять считаешь? Ну-ну... Это правильно. Не умеешь ты тратить. Наверное, все-таки деньгами буду распоряжаться я.
И ушел.
Алина закрыла блокнот и вспомнила тот день у матери, когда он крестился, обещал, клялся. Вспомнила, как поверила, оттаяла. Как позволила себе надеяться.
И вот снова... Не так громко, не так явно. Без криков, без чеков, без прямых оскорблений, но иголка вошла в то же самое место.
Она могла бы заговорить. Сказать: «Паш, ты опять». Потребовать, чтобы он вспомнил свои обещания. Угрожать, что уйдет.
Но она молчала.
Потому что у неё больше не было сил ни на скандал, ни на сборы, ни на взгляд матери, который скажет: «Я же тебя предупреждала».
Легче было терпеть эту мелкую, вялотекущую боль. Она уже привычная, своя, как старая, зажившая рана, которая ноет к непогоде.
Вечером Алина долго стояла под душем. Смывала с себя день, усталость, невысказанные слова. Волосы пахли кокосом, шампунем купленный в короткий период надежды. Флакон был почти пустой. Она посмотрела на него, покрутила в руках и поставила на место. Когда закончится, сойдет и Пашин, для жирных волос.
Алина завернулась в полотенце, вышла из ванной. В комнате горел телевизор, муж сидел в кресле, щелкал пультом. Дашка давно спала, раскинув руки звездочкой.
— Ты долго там. Сколько воды израсходовала!— бросил он, не глядя.
Алина помолчала. Легла на край кровати, отвернулась к стене. Паша ещё посидел, посмотрел в экран, потом выключил телевизор, улегся рядом. Через минуту задышал ровно и глубоко — уснул.
Алина лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. За окном шумели машины, где-то лаяла собака, сверху доносились шаги соседей. Даша во сне всхлипнула, перевернулась на другой бок.
Всё как всегда. И ничего уже не будет по-другому.
Завтра она сварит суп. Паша скажет, что жидкий.
Может быть, однажды она всё-таки соберет чемодан. Найдет в себе силы и уйдет...
Но не сегодня и не завтра. Не в этом году.
Алина повернулась на бок, подтянула колени к животу, свернулась калачиком, как Дашка в кроватке. В темноте, прикрыв глаза, она попыталась вспомнить лицо того мужчины, который пять лет назад ждал её у входа с бумажным стаканчиком кофе. У него были смешливые глаза и большие ладони. Он дарил кактус и говорил, что она — самое главное, что у него есть.
Она пыталась вспомнить, но не могла. Память подсовывала другое лицо — с тяжелым прищуром, жесткой складкой у губ. Лицо человека, который спит рядом и даже во сне не поворачивается к ней.
Наверное, тот, первый, ушел навсегда, а может, его и не было вовсе.
За окном начало светать. Алина наконец провалилась в сон. Утром нужно было вставать, кормить Дашу, варить кашу, стирать, гладить, убирать игрушки. Обычный день... обычная жизнь.
Суп она сварила погуще. Картошку порезала крупно, мяса положила побольше. Паша съел и ничего не сказал. Только кивнул и уткнулся в телефон.
Алина мыла посуду. Вода была слишком горячей, но она не убирала руку.
Жжение в пальцах отвлекало от того, что творилось внутри. И это было хорошо. Когда внутри болит сильнее, чем снаружи, терпеть легче.
Она научилась терпеть. Это единственное, чему она научилась за пять лет.