В департаменте Цифровой Чистоты работали лучшие программисты, инженеры и аналитики. Но Алексей был не программистом. Он был Чистильщиком. Его работа была проста и не требовала высокой квалификации: он входил в комнату хранения цифровых улик, садился за терминал и нажимал «Удалить». Тысячи, миллионы файлов. Фото, видео, переписки, голосовые сообщения. Всё, что когда-то было доказательствами преступлений — или просто памятью, которую сочли избыточной, устаревшей, потенциально опасной.
Закон о Цифровом Забвении был принят после Большой Утечки, когда в сеть выплеснулись терабайты личной информации. С тех пор любые данные, не использованные в суде в течение пяти лет, подлежали автоматическому уничтожению. Но автоматика давала сбои. Тогда звали Чистильщика. Алексея.
Он сидел в стерильно белой комнате без окон и стирал чужие жизни. Файлы не имели имён — только номера. Но иногда он задерживал курсор над иконкой с цифрами, и система показывала превью. Лицо женщины, смеющейся на фоне моря. Мужчина с удочкой, держащий за хвост крошечную рыбёшку. Детский рисунок — кривой домик, солнце, собака.
Он не должен был на это смотреть. Инструкция запрещала просмотр содержимого. Но он смотрел. И каждый раз перед удалением он мысленно прощался с этими людьми, которых никогда не знал. Это был его личный ритуал. Единственное, что отделяло его от машины.
Однажды система выдала ему папку с грифом «Архив-бессрочно. Хранить вечно». Таких почти не было. Только особо важные дела. Алексей, удивлённый, открыл её.
Внутри была одна-единственная запись. Видео, датированное 1998 годом. Двадцать пять лет назад. Плохое качество, дрожащая камера. На экране — маленькая девочка, лет пяти, с серьёзным лицом. Она сидит за праздничным столом, задувает свечи на торте. Рядом — молодая женщина, её мать. И мужчина, чуть поодаль. Отец.
Девочка задувает свечи, хлопает в ладоши, поворачивается к камере и говорит:
— Я загадала, чтобы мы всегда были вместе!
Смех за кадром. Мать целует её в макушку.
Видео обрывается.
Алексей смотрел на это, и внутри у него всё оборвалось. Потому что девочка на экране была… им. Ему пять лет. А женщина рядом — его мать, которую он не помнил. Она умерла, когда ему было шесть. Отец, который снимал, исчез из его жизни через год после её смерти, отдав сына бабушке.
У Алексея не было ни одной фотографии родителей. Бабушка говорила, что всё сгорело при пожаре. Он вырос, смирился, перестал искать. И вот — видео. В папке «Хранить вечно». Кто и зачем поместил его сюда? И главное — почему система вдруг отдала это ему, Чистильщику, чья работа — удалять?
Он не удалил. Он скопировал файл на личный накопитель. Впервые за десять лет работы он нарушил закон.
Дома он пересматривал видео снова и снова. Всматривался в лицо матери, пытаясь найти в нём хоть что-то знакомое. Слушал её смех. Свой детский голос. И с каждым просмотром внутри росла не благодарность, а странная, необъяснимая тревога. Что-то было не так.
Он прогнал видео через программу восстановления качества, убирал шум, улучшал чёткость. Увеличил лицо отца, стоявшего в тени. И увидел.
На груди отца, на лацкане пиджака, был приколот маленький значок. Алексей увеличил ещё. Это была эмблема Департамента Цифровой Чистоты. Та самая, что висела над входом в его здание. И подпись: «ДЦЧ. Оперативный отдел. 1987-2001».
Его отец был Чистильщиком. Таким же, как он. И он исчез. Не умер — исчез. Через год после смерти матери. «Перевод в другой город», — сказала бабушка. Ни писем, ни звонков. Ничего.
Алексей начал копать. Нелегально, через старые, забытые базы данных, к которым у него был доступ. Он нашёл отца. Вернее, нашёл его последнее дело. Оно называлось «Проект Забвение». Гриф «Уничтожено». Но в системе остались метаданные. И одно имя. Имя матери. Она была не жертвой несчастного случая. Она была свидетелем. Она видела то, что не должна была видеть. И отец… отец получил приказ «очистить» её от цифровых следов. Все фото, все видео, все упоминания в базах. Стереть.
Алексей понял ужасную вещь. Отец не стёр мать. Он не смог. Вместо этого он спрятал одно-единственное видео в самый защищённый, неприкосновенный архив, пометив его «хранить вечно». Это было его преступление. За это его убрали. А мать… мать умерла на самом деле. Болезнь. Несчастливое совпадение. Или нет?
Отец не вернулся. Потому что не мог смотреть на сына, зная, что чуть не стал палачом его матери. Он выбрал исчезновение. Самое трусливое прощание.
Алексей сидел в темноте своей квартиры, держа в руках накопитель с единственным видео из детства. Он нашёл своих родителей. И потерял их окончательно. Потому что теперь он знал не только их лица, но и их выборы. Мать — случайная жертва системы. Отец — предатель, спасший память, но бросивший сына.
Утром он пришёл на работу. В его списке на удаление было две тысячи триста семнадцать файлов. Он начал методично, один за другим, просматривать превью. Женщина на фоне моря. Мужчина с удочкой. Детский рисунок. Он больше не прощался с ними. Он запоминал.
А потом он открыл служебный доступ к главному серверу и запустил процесс, который не запускал никто и никогда. Он скопировал все помеченные на удаление файлы на свой личный накопитель. Не один, не два. Все. Терабайты чужих жизней, чужих улыбок, чужих прощаний. Это заняло восемь часов. Система безопасности не сработала — он был свой.
Когда копирование завершилось, он вызвал начальника отдела.
— Я нарушил инструкцию, — сказал он. — Я скопировал личные данные. Можете уволить меня и арестовать.
Начальник, пожилой мужчина, уставший от двадцати лет этой работы, посмотрел на него с усталой, понимающей грустью.
— Зачем ты это сделал, Алёша?
— Потому что кто-то должен помнить. Система создана для забвения. Но человек создан для памяти. Даже если эта память — чужая. Даже если она — боль. Мы не машины. Мы не должны жить в стерильном мире, где нет следов прошлого.
Начальник долго молчал. Потом кивнул.
— Я знал твоего отца. Мы работали вместе. Он тоже задавал этот вопрос. Ему не ответили. Его убрали. Но он успел оставить кое-что для тебя. То видео… это был не сбой. Это было прощание. Он программировал систему двадцать лет, ожидая, что однажды ты войдёшь в эту комнату и найдёшь его послание.
— Он не прощался, — тихо сказал Алексей. — Он сбежал.
— Он не сбежал. Он выполнил приказ. Уехал. Но каждый год, в день твоего рождения, он присылал письмо в общий отдел. На твоё имя. С пометкой «Не вскрывать до совершеннолетия». Их скопилось двадцать три. Все хранятся в спецархиве. Думаю, теперь ты имеешь право их получить.
Алексей получил коробку с двадцатью тремя конвертами. Дома, при свете настольной лампы, он вскрыл первый. 1999 год. Ему шесть лет.
«Сынок. Прости, что не рядом. Прости, что не смог защитить маму. Я пытался сохранить хотя бы память о ней. Надеюсь, ты когда-нибудь простишь меня за то, что я выбрал долг, а не тебя. Я люблю тебя. Каждый день. Каждый час. Я смотрю на твои фотографии, которые тайком делают бабушка и присылают мне. Ты похож на неё. В тебе её свет. Я храню этот свет в самой тёмной комнате своей души. И никогда не погашу».
Он прочитал все двадцать три письма. Год за годом, взрослея вместе с отцом, который не старел на бумаге. Последнее письмо было датировано 2021 годом, за два года до того, как Алексей стал Чистильщиком.
«Ты уже взрослый. Наверное, у тебя своя жизнь, своя работа. Я больше не смею надеяться на прощение. Я просто хочу, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Кем бы ты ни стал. Чем бы ты ни занимался. Помни: даже в самой полной темноте есть место свету. Иногда этот свет — просто воспоминание. Но оно стоит того, чтобы его хранить. Даже ценой всего остального».
Алексей сидел среди коробок с чужими жизнями, с двадцатью тремя письмами от отца, с одним видео, на котором мать смеётся, а он, пятилетний, загадывает желание, чтобы они всегда были вместе.
Он не включил свет. Не заплакал. Он просто сидел в темноте и держал в руках доказательство того, что даже в самой жестокой системе, построенной на забвении, всегда остаётся лазейка. Для тех, кто выбирает помнить. И платит за этот выбор.
Утром он пришёл в департамент и положил заявление об уходе. Начальник взял его, не глядя.
— Что будешь делать с архивом?
— Сохраню, — сказал Алексей. — Всё. Каждую фотографию, каждое письмо, каждый рисунок. Не ради сентиментальности. Ради правды. Ради того, чтобы у других детей, которые потеряют родителей, был шанс однажды найти их след. Даже если этот след — просто файл в заброшенной папке.
Он ушёл. На проходной его остановил охранник.
— Вам передали, — протянул он небольшой свёрток.
Внутри был старый, потертый значок Департамента Цифровой Чистоты. Тот самый, с лацкана отцовского пиджака на видео. И записка: «Теперь это твоё. Храни вечно».
Алексей приколол значок к внутренней стороне куртки, там, где его не видно. И вышел в город, полный людей, у каждого из которых была своя память. Своя боль. Свои прощания и встречи.
Он больше не был Чистильщиком. Он стал Хранителем. И знал, что эта работа будет длиться вечно. Потому что память нельзя уничтожить полностью. Она всегда найдёт способ выжить. В старом видео, в детском рисунке, в двадцати трёх неотправленных письмах, в значке на внутренней стороне куртки. В сердце, которое выбрало помнить, а не забывать.