Дом на улице Гоголя, 17 считался проклятым. Я не верил в проклятия, но верил в дешевую аренду. После развода мне нужно было место, где можно зализывать раны в тишине, и старый купеческий особняк, разгороженный на коммуналки, предлагал эту тишину по цене ниже рыночной вдвое.
Соседи оказались призрачными. Сверху жил глухой старик, снизу — семья с ребенком, которого никогда не было слышно. Моя комната на втором этаже, с окнами во двор-колодец, досталась мне вместе с обшарпанной мебелью, запахом сырости и соседкой слева.
Я увидел её в первый же вечер. Она стояла в общем коридоре у почтовых ящиков, босая, в длинном сером платье, и перебирала пыльные конверты. Лет тридцать, темные волосы стянуты в тугой узел, лицо без косметики, почти прозрачное от бледности. Она подняла на меня глаза — и я забыл, как дышать. Не от красоты. От странного, щемящего чувства, что я уже видел её. Тысячу раз. Во сне, на фотографиях, в толпе.
— Вы новый? — спросила она. Голос низкий, с хрипотцой, как у курящих, но она не курила.
— Да. Марк.
— Аня, — кивнула она и снова уткнулась в конверты. Разговора не получилось.
Первые недели я наблюдал. Аня работала ночами — я слышал за стеной её шаги, приглушенный голос, будто она говорила сама с собой. Иногда я видел её во дворе, сидящей на скамейке с книгой, но книга никогда не переворачивала страниц. Иногда она стояла у окна и смотрела на стену соседнего дома часами, не двигаясь.
Соседи избегали её. Глухой старик, встречая в коридоре, отводил глаза. Женщина снизу, если Аня входила в лифт, демонстративно ждала следующего.
— Вы с ней осторожнее, — сказала мне консьержка тётя Зина. — Она нехорошая. Шептунья.
— Кто?
— Шептунья. Пришла года три назад. Никто не знает, откуда. Работает в морге санитаркой. Но это не главное. Главное — она слышит мёртвых.
Я рассмеялся. Тётя Зина обиделась.
— Смейтесь-смейтесь. А у неё из-под двери свет по ночам. И голоса. Много голосов. Я сама слышала.
Я не поверил. Но слушать стал внимательнее.
Ночью, прижав ухо к холодной стене, разделявшей наши комнаты, я различил не речь — пульсацию. Низкий, вибрирующий гул, как отдалённый трансформатор. Иногда он прерывался, и тогда возникали паузы, будто кто-то задавал вопрос. И снова — гул, но с другими обертонами.
Однажды я не выдержал. Постучал в её дверь в три часа ночи, сжимая в кармане бутылку коньяка как предлог.
Она открыла сразу, будто ждала. На ней была та же серая одежда, волосы распущены. За её спиной комната тонула в полумраке, но я увидел стопки старых книг, гору подушек на полу и — единственный источник света — дешёвую настольную лампу с абажуром.
— Вы слышите их, да? — спросил я, переступив порог. — Все говорят, вы слышите мёртвых.
Аня долго смотрела на меня. Потом отошла в сторону, впуская.
— Садись, — кивнула на подушки. — Если хочешь знать правду.
Я сел. Она опустилась напротив, обхватила колени руками. Вблизи её лицо было ещё более измождённым, под глазами залегли тени, но взгляд оставался ясным, почти детским.
— Я не слышу мёртвых, — сказала она. — Мёртвые молчат. Мёртвые — это тишина. Я слышу тех, кто должен был умереть, но не умер. Тех, кто прошёл в миллиметре от смерти и выжил. Они оставляют след. Трещину в реальности. И через эту трещину… просачивается эхо. Не их голоса. Голоса тех, кто остался по ту сторону. Нерождённые братья. Неслучившиеся мужья. Умершие в другой ветке. Они все здесь. И они хотят быть услышанными.
Она говорила спокойно, без пафоса, как врач, ставящий диагноз.
— Почему ты мне рассказываешь? — спросил я.
— Потому что ты — один из них. Ты тоже должен был умереть. Я чувствую это с первого дня. У тебя внутри — тишина. Твоя смерть прошла сквозь тебя и не взяла. Но оставила дыру.
У меня перехватило горло. Я никогда никому не рассказывал. Авария пятнадцать лет назад, машина, упавшая в реку. Я выплыл. Девушка рядом — нет. Её звали Аня.
— Что мне делать? — прошептал я.
— Ничего, — пожала плечами Шептунья. — Носить эту дыру в себе. Или… заполнить её.
— Как?
Она посмотрела на свои руки.
— Есть способ. Неправильный. Опасный. Я пробовала. Не помогло. Но ты — другой. Ты не ищешь покоя. Ты ищешь… продолжение.
Она поднялась, подошла к обшарпанному шкафу, достала старую шкатулку. Внутри на бархатной подушке лежала серебряная серьга. Одна. Я сразу узнал её — завиток, имитирующий волну, крошечная капля бирюзы. Та самая, что была в ухе той девушки, когда вода сомкнулась над её головой.
— Откуда? — голос отказал. Я выдавил это одними губами.
— Её мать отдала. Через год после похорон. Сказала: «Выброси, не могу смотреть». Я не выбросила. Ждала тебя.
— Ты знала, что я приду?
— Знала. Ты искал эту серьгу пятнадцать лет. Не физически. Внутренне. Ты не мог простить себя за то, что выплыл один. И ты всё это время ждал знака, что она простила.
Я сжал серьгу в кулаке. Металл обжёг ладонь холодом.
— Теперь я могу… заполнить дыру? — спросил я.
Аня покачала головой.
— Нет. Дыра никогда не закроется полностью. Но ты можешь перестать смотреть в неё. Можешь повернуться к свету.
— Как?
— Останься. Со мной. Помоги мне.
— С чем?
Она обвела рукой комнату, заставленную книгами и бумагами.
— Я записываю их. Всех, кто говорит со мной. Их имена, истории, последние слова. Никому не нужные. Никому, кроме них самих. Я хочу издать книгу. Простую, бумажную. Чтобы они не исчезли совсем.
— Ты веришь, что это поможет?
— Не знаю. Но это лучше, чем просто слушать и молчать.
Я посмотрел на серьгу в своей руке, на женщину напротив, на горы исписанной бумаги. Шум города проникал сквозь тонкие стены, смешиваясь с гулом невидимых голосов. Я вдруг понял, что три года глушил этот шум коньяком и одиночеством. А здесь, в этой странной комнате, шум обретал форму. Смысл. Имена.
— С чего начнём? — спросил я.
Аня улыбнулась. Впервые за всё время. Свет лампы упал на её лицо, и тени под глазами стали не тенью смерти, а просто усталостью. Усталостью долгого дежурства.
— Сначала, — сказала она, — я расскажу тебе, как меня зовут на самом деле. Не Аня. Анна. Анна Викторовна. Я умерла в 1985 году, в возрасте шести лет, от менингита. В этой самой комнате. Мать не смогла вынести тело три дня. А на четвёртый день я села в кровати и спросила, где мой завтрак.
Я не отшатнулся. Не вскочил. Я просто смотрел на неё — на женщину, которая тридцать лет назад вернулась из мёртвых и с тех пор служит связной между мирами.
— Что ты чувствуешь? — спросила она.
Я подумал.
— Тишину, — ответил я. — Впервые за пятнадцать лет — настоящую, полную тишину.
Она кивнула. Протянула руку. Я взял её. Пальцы были тёплыми.
Мы просидели до утра, разбирая записи. Её голос — низкий, с хрипотцой — перебирал имена, даты, обрывки судеб. Я записывал. Иногда она останавливалась, прислушивалась к чему-то внутри себя, и тогда я тоже слышал — не слова, а пульсацию. Тот самый гул за стеной, но теперь он не пугал. Он был просто фоном. Дыханием миллиардов ушедших, которые всё ещё хотят быть упомянутыми.
Утром я вышел на улицу. Впервые за долгое время солнце не казалось насмешкой. Я купил в ларьке блокнот и пачку дешёвых ручек. Вернулся в дом на Гоголя, 17. Поднялся на второй этаж.
Дверь в комнату Анны была приоткрыта. Я вошёл без стука.
Она сидела у окна, всё в том же сером платье, и смотрела на стену соседнего дома. Но теперь я знал, что она видит за этой стеной.
— Я принёс бумагу, — сказал я.
Она повернулась.
— Я знаю, — ответила Шептунья. — Я слышала тебя за три квартала.
— И что я думал?
— Что сегодня начнёшь первую главу. О девочке, которая вернулась.
— Угадала.
— Я не угадываю, Марк. Я слышу.
Она улыбнулась.
Мы работаем уже полгода. Книга растёт медленно — каждое имя требует истории, каждая история — проверки. Анна диктует, я записываю, перепечатываю, правлю. Соседи перестали шарахаться — привыкли, что в комнате Шептуньи теперь горит свет и по ночам стучит клавиатура.
Иногда я достаю серьгу. Смотрю на бирюзовую каплю, вспоминаю ту, другую Анну. И чувствую не боль — благодарность. За то, что выплыл. За то, что пришёл сюда. За то, что дыра во мне заполняется не тишиной, а голосами.
Голосами тех, кого записываем.
Они все ещё здесь. Они ждали нас.
Им есть что сказать.