Вокзал «Северный» считался самым тихим в городе. Четыре платформы, два тупиковых пути, десяток электричек в сутки. Пассажиры здесь не задерживались — пересадочный узел, никому не нужный транзит. Идеальное место для человека, который хочет исчезнуть.
Я устроился сюда три года назад, после всего. После того, как жена сказала «прощай», после того, как бизнес рухнул, после бесконечных ночей в пустой квартире. Мне нужно было пространство, где время течёт медленно и предсказуемо. Вокзал давал это.
Моя работа была проста: встречать редкие поезда, проверять билеты у сонных пассажиров, следить за порядком. К трем часам ночи, когда последняя электричка уходила в депо, вокзал пустел. Оставался только я и ночной сторож Степаныч, который прятался в своей каморке с газетами многолетней давности.
Той ночью что-то изменилось.
Я сидел в стеклянной будке дежурного, листая старый журнал учета. Часы показывали 3:15. За окном гудел ветер, гоняя по платформе обрывки газет. И вдруг табло над центральным входом, всегда черное и безжизненное, загорелось.
Белые буквы сложились в строку: «ЭКСПРЕСС №7. ПРИБЫТИЕ 3:21».
Я моргнул. Седьмого экспресса не существовало. Все маршруты я знал наизусть. Я вышел на платформу. Ветра не было. Тишина стояла такая плотная, что уши заложило. И в этой тишине я услышал приближающийся гул. Не гул колес — что-то иное, низкочастотное, почти на грани инфразвука.
Поезд появился из темноты. Не из туннеля — из пустоты между путями, где никогда ничего не было. Он двигался бесшумно, замедляясь у платформы. Вагоны были старые, довоенные, с деревянными скамьями и масляными фонарями. Таких не видели лет шестьдесят. Но краска на них блестела свежей, как будто состав только что вышел из депо.
Двери открылись без звука. Из вагонов никто не вышел. Там, внутри, в желтоватом свете, сидели люди. Они не шевелились. Смотрели прямо перед собой. У некоторых в руках были чемоданы, у других — букеты цветов. Все одеты по моде тридцатых, сороковых, пятидесятых годов. Застывшая очередь в никуда.
И вдруг из последнего вагона, медленно, опираясь на трость, вышла женщина. Молодая, в темно-синем пальто и шляпке с вуалью. Ее лицо было бледным, но не мертвенным. Она посмотрела на меня, и в ее глазах отразилась… узнавание.
— Вы новый смотритель, — сказала она. Это не было вопросом.
Я кивнул, не в силах произнести ни слова.
— Меня зовут Елена. Я была здесь до вас. До войны. До того, как этот поезд забрал меня.
Она говорила спокойно, будто рассказывала о скучной командировке.
— Какой это поезд? — наконец выдавил я.
— Седьмой. Для тех, кто застрял. Кто не успел, не сказал, не простил. Мы не призраки. Мы просто… пассажиры. И у каждого из нас есть билет.
Она протянула руку. На ладони лежал пожелтевший картонный билет. На нем было написано от руки: «Станция Примирение — 1 рейс». И дата — 22 июня 1941 года.
— Иногда мы останавливаемся, — продолжала она. — Чтобы забрать нового. Или оставить старого. Я вышла сегодня, потому что узнала станцию. Здесь жила моя сестра. Она должна была приехать проводить меня, но опоздала на поезд. Ее спасло это опоздание.
— Она жива? — спросил я.
— Не знаю. Но я чувствую ее иногда. Здесь, на этой платформе. Тонкий след.
Она замолчала. Поезд стоял, его двигатели тихо гудели. Пассажиры в вагонах не шевелились.
— Почему вы рассказываете мне? — спросил я.
Елена внимательно посмотрела на меня.
— Потому что вы тоже застряли, — сказала она. — Я вижу это. Вы ждете поезд, который не приходит. Но в отличие от нас, вы еще можете сойти с платформы.
Ее слова ударили сильнее, чем я ожидал. Три года я прятался здесь, в этом забытом вокзале. Три года ждал чего-то — возвращения жены, новой жизни, чуда. Я превратил ожидание в профессию.
— Что мне делать? — мой голос дрожал.
— Выходить, — просто ответила она. — Прямо сейчас. Первым поездом в город. Или остаться здесь навсегда, как мы.
Я посмотрел на часы. 3:29. Через шесть минут придет первая утренняя электричка. В ней будут обычные пассажиры, сонные, недовольные. Они поедут на работу, учебу, к любовникам. В мир, от которого я сбежал.
Елена повернулась и пошла к своему вагону. На пороге она обернулась.
— Знаете, — сказала она тихо. — Моя сестра все-таки пришла проводить меня. Я видела ее тогда, в окно. Она бежала по платформе, но поезд уже тронулся. Я махала ей. А она… она улыбалась. Как будто знала, что это не навсегда.
Она шагнула внутрь. Двери закрылись. Поезд тронулся так же бесшумно, как прибыл, и растворился в темноте за путями.
Я стоял на пустой платформе. В 3:34 прибыла первая электричка. Из нее вышли двое рабочих в спецовках, зевая, перекидываясь фразами о смене. Обычные люди. Живые.
Я вернулся в будку, взял свою старую сумку. На столе остался журнал учета, открытый на странице с записями за три года. Я закрыл его. Достал ключи от вокзала, положил на стол Степанычу в каморку. Он спал, уткнувшись в газету 1985 года.
На часах было 5:47, когда я сел в электричку до центра. Город просыпался, раздраконенный и прекрасный в своем бесконечном хаосе. Я не знал, куда еду. У меня не было плана. Впервые за три года у меня вообще ничего не было.
В тамбуре, прислонившись лбом к холодному стеклу, я достал из кармана то, что нашел утром в своей сумке. Маленький, пожелтевший картонный билет. На нем было написано от руки: «Станция Примирение — 2 рейс». И дата — сегодняшнее число.
Я не знаю, кто оставил его там. Елена? Или я сам, в той версии жизни, где все-таки остался на платформе?
Но я знаю одно: этот билет — не в один конец. Это пропуск. Не в прошлое, не в будущее. В настоящее.
Поезд набирает скорость. За окном проплывают платформы, мосты, крыши домов. Я смотрю на свое отражение в темном стекле и впервые за долгое время не отвожу взгляд.
Станционный смотритель уехал со своей станции.
Седьмой экспресс может приходить и уходить.
Но на этой линии — я теперь пассажир.