Она не спала почти всю ночь.
Ворочалась, слушая, как за стеной шумит холодильник, а сосед сверху меряет шагами комнату. В колонии было проще: отбой — и ты спишь, потому что завтра в шесть подъем и сил нет даже на мысли. Здесь мысли душили.
Нина встала в пять, умылась ледяной водой и сварила кофе. Сделала два глотка — желудок сжался, не принял.
Она смотрела на телефон. Полковник мог позвонить в любую минуту. Он всегда звонил по утрам в пятницу: «Как прошло? Все ли довольны?» Нина брала трубку с благодарностью, почти с раболепием. Полковник нравился ей. Он был первым человеком за три года, который протянул руку, а не пнул.
Теперь эта рука жгла память.
В восемь сорок пять она стояла у дверей управления. Здание было серым, неприметным, с табличкой, которую обычные люди читали с опаской. Нина читала без страха. Следователь Иван Петрович носил очки в дешевой оправе и мятый пиджак. Три года назад он единственный не повысил на нее голос.
— Проходи, — он кивнул на стул. Подвинул стакан воды. — Рассказывай.
Она рассказала. Все. Про забор, про голоса, про «статью 158», про полковника и про «чистоту, как в операционной».
Иван Петрович слушал, не перебивая. Только хмурился сильнее, когда речь зашла о начальнике колонии.
— Адрес помнишь?
— Да. Поселок Сосновый Бор, улица Лесная, участок 19.
Он записал. Посмотрел на нее поверх очков.
— Ты понимаешь, что я не могу возбудить дело со слов «услышала за забором»?
— Понимаю.
— Там нужно что-то конкретное. Оружие, следы, хотя бы фото.
Нина молчала. Она знала, что он скажет это. Знала еще вчера, когда набирала номер.
— Я могу туда вернуться, — тихо сказала она.
Иван Петрович снял очки, протер стекла.
— Рискнешь?
— Я уже рискую. Просто раньше не знала, чем именно.
Он смотрел на нее долго. Потом открыл ящик стола и достал диктофон, маленький, с затертыми кнопками.
— Знаешь, как включается?
— Научусь.
— Если что-то пойдет не так — уходи сразу. Не геройствуй. Твоя задача — записать голоса или увидеть, что они туда приносят. Ищешь не криминал, а информацию. Поняла?
— Поняла.
Она взяла диктофон. Он был тяжелее, чем казался.
В понедельник ей нужно было убирать в доме N7. А значит — снова стоять у калитки соседей.
Два дня она жила как натянутая струна. Убирала в своей комнате, перебирала вещи, сходила в магазин за хлебом. Ела через силу. В воскресенье вечером позвонил полковник.
— Нина, здравствуй. Как дела?
— Спасибо, хорошо, — голос не дрогнул. Спасибо колонии — там быстро учатся врать начальству.
— У тебя завтра работа в Сосновом Бору?
— Да, Сергей Викторович.
— Загляни в дом напротив, пожалуйста. Там соседи просили помочь, мелкая уборка, пара часов. Я сказал, что ты ответственная. Справишься?
Сердце ухнуло вниз, но она ответила ровно:
— Конечно. Во сколько подойти?
— К одиннадцати. Ключ под ковриком.
Он дал адрес. Тот самый. Участок 19.
Нина положила трубку и выдохнула. Ее не спрашивали, хочет ли она. Ее ставили перед фактом.
Она достала диктофон, проверила заряд. Батарея горела зеленым.
Утром она надела ту же форму, что и всегда, — темно-синие брюки, белую блузку, удобные туфли. Волосы убрала в тугой пучок. В сумку положила тряпки, перчатки, моющее средство и диктофон.
Калитка участка 19 открылась бесшумно, как и у соседей. Дом был больше, чем через забор. Дорогой, вычурный, с колоннами у входа и видеокамерой над дверью. Нина посмотрела в объектив. Она знала, что ее уже видят.
Ключ лежал под ковриком. Она вошла внутрь.
В доме пахло свежим ремонтом и чем-то еще — сладковатым, химическим. Нина не стала принюхиваться. Она прошла на кухню, поставила ведро, достала тряпки. Начала мыть пол.
Диктофон лежал в кармане фартука, включенный.
Она возилась с плитой, когда входная дверь щелкнула. Нина не обернулась, продолжая тереть поверхность.
— Здравствуйте, — сказала она в пустоту.
— Здравствуй, — ответил голос. Низкий, вкрадчивый. Тот самый, из-за забора.
Нина повернулась. В дверях кухни стоял мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, без галстука. Он улыбался.
— Полковник говорил, вы хорошая работница.
— Стараюсь, — Нина опустила глаза.
— У меня к вам небольшая просьба. — Он шагнул вперед. — В подвал ведут следы. Я понимаю, это не входит в обязанности, но вы не могли бы…
— Конечно. Покажете, где инвентарь?
Он усмехнулся. Усмешка не коснулась глаз.
— Инвентарь не нужен. Нужно просто убрать… небольшую лужицу. Вчера протечка была.
Он открыл дверь, скрытую за деревянной панелью. Оттуда потянуло холодом.
Нина взяла ведро и тряпку. Диктофон в кармане писал тишину.
Ступени в подвал были крутыми, бетонными. Свет здесь был тусклый, аварийный. В углу стоял большой морозильный ларь, каких много в загородных домах. Рядом с ним, на полу, расплывалось темное пятно.
— Вот здесь, — мужчина указал подбородком. — Тряпку потом выбросите.
Нина опустилась на колени. Пятно было липким и пахло не водой. Она не подняла головы, но боковым зрением видела, что мужчина не уходит. Он смотрит.
Она провела тряпкой по бетону. Красновато-бурая жижа впиталась в белую ткань.
— Давление у кого-то упало, — спокойно сказала она, продолжая тереть. — У моего деда так было, из носа текло, пока таблетку не выпьет.
Мужчина молчал несколько секунд.
— Да, — сказал он наконец. — Наверное.
Он повернулся и ушел наверх.
Нина осталась одна в подвале. Она не смотрела на ларь. Она смотрела на тряпку в своих руках.
Потом медленно, стараясь не шуметь, достала из кармана телефон. Сделала два снимка: пол под ларем, край крышки. Крышка была приоткрыта на палец.
Она не стала заглядывать внутрь. У нее не было права на истерику.
Наверху ее ждали.
Она домыла пол, выбросила тряпку в пакет и, когда мужчина вышел в кабинет, быстро протерла ручку морозильника своей перчаткой. Мало ли. Вдруг пригодятся отпечатки.
Выходила она так же бесшумно, как вошла.
— Всего доброго, — сказала в пустоту прихожей.
— До встречи, — ответил голос из динамика домофона.
На улице она не побежала. Шла ровно, не оглядываясь, сжимая в кармане диктофон, как гранату с выдернутой чекой.
Она не знала, чья кровь была на том полу. Но она знала, чья тряпка теперь в мусорном баке за углом.
И знала, что завтра утром, когда следователь Иван Петрович включит запись, он услышит не только голос мужчины в костюме.
Он услышит, как у Нины Ветровой, три года мечтавшей о тишине и покое, от страха стучат зубы о край стакана.
Но диктофон писал честно.
Впервые за долгое время — честно.
Нина открыла калитку бесшумно, как учили. Не в колонии — там они гремели так, что эхо летело по всему коридору. Здесь, в поселке, калитки были дорогими, с доводчиками, и чужие звуки не любили.
Дом N7, где она убиралась по вторникам и пятницам, стоял чуть на отшибе. Соседний коттедж, обнесенный высоким забором цвета мокрого асфальта, всегда казался безлюдным. Хозяев Нина ни разу не видела, только слышала, как по утрам заводится машина.
Сегодня она задержалась. Убирала террасу, мыла окна — начальник колонии, полковник, который устроил её сюда, просил «сделать всё как для себя». Нина старалась. Она боялась не оправдать доверие. Выходила она уже в сумерках, когда фонари только начинали разгораться, а воздух стал плотным и влажным.
Она замерла у калитки, проверяя, закрыла ли входную дверь. В этот момент из-за высокого забора соседнего участка донеслись голоса.
Нина не хотела подслушивать. Просто забор был глухой, а звук в тихом переулке разносился неожиданно четко.
— Я же тебе русским языком объясняю, — говорил низкий, вкрадчивый голос. — Чистота здесь нужна, как в операционной. Чтобы ни пылинки, ни волоска. Она же баба, хозяйственная. Справится.
Второй голос, помоложе, нервно хмыкнул:
— Справится-то справится. Но ты её откуда выкопал? Досье я пробил. Статья сто пятьдесят восьмая, особо тяжкие. Освободилась условно-досрочно. Зачем нам такие риски?
Нина вцепилась в ручку калитки. Пальцы онемели. Речь шла о ней.
— Затем, — первый голос понизился почти до шепота, но ветер дул в сторону Нины, и каждое слово ввинчивалось в уши. — Затем, дурак, что обычная уборщица на шум придет, участкового вызовет. А эта, с судимостью, молчать будет как рыба. Ей терять нечего. И потом… Полковник её рекомендовал. А полковник нам должен. Теперь мы ему верим, а он — нам. Круговая порука, понял?
— Понял, — выдохнул молодой. — Значит, берем. Но ты ей ничего не говори. Пусть моет. Чем меньше знает, тем дольше проживет.
— Вот именно. Чистота — залог здоровья, — усмехнулся первый.
Шаги удалились к дому. Щелкнул замок.
Нина стояла, прижав к груди сумку с рабочими тряпками. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Её взяли не потому, что пожалели. И не потому, что полковник был добрым человеком.
Её взяли, потому что она бесшумная. Потому что ей некуда жаловаться. Потому что она — идеальный свидетель, который будет мыть полы и делать вид, что ничего не слышит.
«Статья сто пятьдесят восьмая», — повторила она про себя. Они ошиблись. У неё была сто пятьдесят восьмая часть вторая. Три года строгого режима. Но это не было кражей или грабежом. В приговоре значилось «мошенничество в особо крупном», хотя на деле она просто подписала не те бумаги, доверившись чужому дяде в дорогом костюме.
В тюрьме она научилась одному: не вступать в сделки с теми, кто говорит гладко.
Нина медленно отлепила пальцы от калитки. Домой, в свою съемную комнату на окраине, она шла сорок минут пешком. Автобус она пропустила нарочно. Ей нужно было проветрить голову.
Она думала о полковнике. О том, как он тепло улыбался, вручая ей направление на работу. «Хорошие люди, спокойные. Будешь приходить, убирать — и никто тебя не тронет».
«Чистота — залог здоровья».
Это было сказано не про пыль. И не про вирусы.
Нина вошла в свою комнату, заперла дверь на все замки и села на край кровати. Перед глазами стоял забор цвета мокрого асфальта.
Она вдруг отчетливо поняла: в этом коттедже, под раковиной, где стояли ведра и швабры, лежал ее шанс. Не на богатство. На выживание.
Потому что чистюля, которая «молчит как рыба», однажды увидит то, что видеть не должна. И тогда её молчание станет не преимуществом, а приговором.
Нина закрыла лицо руками.
Впервые за три года ей захотелось не спрятаться, а бежать. Но бежать было некуда.
Она опустила руки и посмотрела на свой телефон. Старенький, кнопочный.
Она знала номер следователя, который вел её дело. Того самого, который тогда, на суде, смотрел на неё без злости, с какой-то усталой жалостью.
— Ты не садилась бы, девочка, — сказал он тогда. — Давай явку с повидоном.
Она не дала. Потому что боялась тех, кто в костюмах.
Теперь она боялась тех, кто в заборах.
Нина включила телефон. Набрала номер.
— Алло, — ответил сонный голос.
— Иван Петрович, здравствуйте. Это Нина Ветрова. Вы меня помните?
В трубке повисла пауза.
— Помню, — коротко ответил следователь.
— Я… — она сглотнула. — Я, наверное, знаю, где готовится преступление. Я не знаю какое. Но я слышала разговор. И я… я боюсь, что меня убьют.
Следователь молчал так долго, что Нина подумала — он повесил трубку.
— Завтра в девять, — сказал он наконец. — Приходи в управление. Не к ним, ко мне. Не бери пока расчет на этой работе. Делай вид, что всё хорошо.
— Хорошо, — выдохнула Нина.
Она нажала отбой и посмотрела в темное окно.
В колонии её научили выживать. Но только сейчас она поняла, что свобода — это не когда открывается дверь. Свобода — это когда ты перестаешь быть вещью в чужих руках.
Она встала и пошла гладить форму, в которой завтра пойдет к следователю.
Впервые за долгое время её руки не дрожали.
Она не спала почти всю ночь.
Ворочалась, слушая, как за стеной шумит холодильник, а сосед сверху меряет шагами комнату. В колонии было проще: отбой — и ты спишь, потому что завтра в шесть подъем и сил нет даже на мысли. Здесь мысли душили.
Нина встала в пять, умылась ледяной водой и сварила кофе. Сделала два глотка — желудок сжался, не принял.
Она смотрела на телефон. Полковник мог позвонить в любую минуту. Он всегда звонил по утрам в пятницу: «Как прошло? Все ли довольны?» Нина брала трубку с благодарностью, почти с раболепием. Полковник нравился ей. Он был первым человеком за три года, который протянул руку, а не пнул.
Теперь эта рука жгла память.
В восемь сорок пять она стояла у дверей управления. Здание было серым, неприметным, с табличкой, которую обычные люди читали с опаской. Нина читала без страха. Следователь Иван Петрович носил очки в дешевой оправе и мятый пиджак. Три года назад он единственный не повысил на нее голос.
— Проходи, — он кивнул на стул. Подвинул стакан воды. — Рассказывай.
Она рассказала. Все. Про забор, про голоса, про «статью 158», про полковника и про «чистоту, как в операционной».
Иван Петрович слушал, не перебивая. Только хмурился сильнее, когда речь зашла о начальнике колонии.
— Адрес помнишь?
— Да. Поселок Сосновый Бор, улица Лесная, участок 19.
Он записал. Посмотрел на нее поверх очков.
— Ты понимаешь, что я не могу возбудить дело со слов «услышала за забором»?
— Понимаю.
— Там нужно что-то конкретное. Оружие, следы, хотя бы фото.
Нина молчала. Она знала, что он скажет это. Знала еще вчера, когда набирала номер.
— Я могу туда вернуться, — тихо сказала она.
Иван Петрович снял очки, протер стекла.
— Рискнешь?
— Я уже рискую. Просто раньше не знала, чем именно.
Он смотрел на нее долго. Потом открыл ящик стола и достал диктофон, маленький, с затертыми кнопками.
— Знаешь, как включается?
— Научусь.
— Если что-то пойдет не так — уходи сразу. Не геройствуй. Твоя задача — записать голоса или увидеть, что они туда приносят. Ищешь не криминал, а информацию. Поняла?
— Поняла.
Она взяла диктофон. Он был тяжелее, чем казался.
В понедельник ей нужно было убирать в доме N7. А значит — снова стоять у калитки соседей.
Два дня она жила как натянутая струна. Убирала в своей комнате, перебирала вещи, сходила в магазин за хлебом. Ела через силу. В воскресенье вечером позвонил полковник.
— Нина, здравствуй. Как дела?
— Спасибо, хорошо, — голос не дрогнул. Спасибо колонии — там быстро учатся врать начальству.
— У тебя завтра работа в Сосновом Бору?
— Да, Сергей Викторович.
— Загляни в дом напротив, пожалуйста. Там соседи просили помочь, мелкая уборка, пара часов. Я сказал, что ты ответственная. Справишься?
Сердце ухнуло вниз, но она ответила ровно:
— Конечно. Во сколько подойти?
— К одиннадцати. Ключ под ковриком.
Он дал адрес. Тот самый. Участок 19.
Нина положила трубку и выдохнула. Ее не спрашивали, хочет ли она. Ее ставили перед фактом.
Она достала диктофон, проверила заряд. Батарея горела зеленым.
Утром она надела ту же форму, что и всегда, — темно-синие брюки, белую блузку, удобные туфли. Волосы убрала в тугой пучок. В сумку положила тряпки, перчатки, моющее средство и диктофон.
Калитка участка 19 открылась бесшумно, как и у соседей. Дом был больше, чем через забор. Дорогой, вычурный, с колоннами у входа и видеокамерой над дверью. Нина посмотрела в объектив. Она знала, что ее уже видят.
Ключ лежал под ковриком. Она вошла внутрь.
В доме пахло свежим ремонтом и чем-то еще — сладковатым, химическим. Нина не стала принюхиваться. Она прошла на кухню, поставила ведро, достала тряпки. Начала мыть пол.
Диктофон лежал в кармане фартука, включенный.
Она возилась с плитой, когда входная дверь щелкнула. Нина не обернулась, продолжая тереть поверхность.
— Здравствуйте, — сказала она в пустоту.
— Здравствуй, — ответил голос. Низкий, вкрадчивый. Тот самый, из-за забора.
Нина повернулась. В дверях кухни стоял мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, без галстука. Он улыбался.
— Полковник говорил, вы хорошая работница.
— Стараюсь, — Нина опустила глаза.
— У меня к вам небольшая просьба. — Он шагнул вперед. — В подвал ведут следы. Я понимаю, это не входит в обязанности, но вы не могли бы…
— Конечно. Покажете, где инвентарь?
Он усмехнулся. Усмешка не коснулась глаз.
— Инвентарь не нужен. Нужно просто убрать… небольшую лужицу. Вчера протечка была.
Он открыл дверь, скрытую за деревянной панелью. Оттуда потянуло холодом.
Нина взяла ведро и тряпку. Диктофон в кармане писал тишину.
Ступени в подвал были крутыми, бетонными. Свет здесь был тусклый, аварийный. В углу стоял большой морозильный ларь, каких много в загородных домах. Рядом с ним, на полу, расплывалось темное пятно.
— Вот здесь, — мужчина указал подбородком. — Тряпку потом выбросите.
Нина опустилась на колени. Пятно было липким и пахло не водой. Она не подняла головы, но боковым зрением видела, что мужчина не уходит. Он смотрит.
Она провела тряпкой по бетону. Красновато-бурая жижа впиталась в белую ткань.
— Давление у кого-то упало, — спокойно сказала она, продолжая тереть. — У моего деда так было, из носа текло, пока таблетку не выпьет.
Мужчина молчал несколько секунд.
— Да, — сказал он наконец. — Наверное.
Он повернулся и ушел наверх.
Нина осталась одна в подвале. Она не смотрела на ларь. Она смотрела на тряпку в своих руках.
Потом медленно, стараясь не шуметь, достала из кармана телефон. Сделала два снимка: пол под ларем, край крышки. Крышка была приоткрыта на палец.
Она не стала заглядывать внутрь. У нее не было права на истерику.
Наверху ее ждали.
Она домыла пол, выбросила тряпку в пакет и, когда мужчина вышел в кабинет, быстро протерла ручку морозильника своей перчаткой. Мало ли. Вдруг пригодятся отпечатки.
Выходила она так же бесшумно, как вошла.
— Всего доброго, — сказала в пустоту прихожей.
— До встречи, — ответил голос из динамика домофона.
На улице она не побежала. Шла ровно, не оглядываясь, сжимая в кармане диктофон, как гранату с выдернутой чекой.
Она не знала, чья кровь была на том полу. Но она знала, чья тряпка теперь в мусорном баке за углом.
И знала, что завтра утром, когда следователь Иван Петрович включит запись, он услышит не только голос мужчины в костюме.
Он услышит, как у Нины Ветровой, три года мечтавшей о тишине и покое, от страха стучат зубы о край стакана.
Но диктофон писал честно.
Впервые за долгое время — честно.
Диктофон она отнесла на следующий день.
Иван Петрович слушал запись в наушниках, сидя неподвижно, как изваяние. Нина смотрела на его пальцы — они побелели, сжимая чашку с остывшим чаем.
— Ты видела, что внутри? — спросил он, не поднимая глаз.
— Нет. Я боялась, что он следит через камеру.
— Правильно боялась. — Он снял наушники. — Там была камера. В углу, над ларём.
У Нины внутри всё оборвалось.
— Но ты её не закрывала собой, — продолжил Иван Петрович. — И не смотрела в объектив. Ты просто мыла пол. Если они пересмотрят запись, увидят только уборщицу, которая выполняет работу.
— А если они поймут, что я взяла телефон?
— Телефон ты доставала ниже уровня крышки. Я пересмотрел твои фото — ракурс с колен, камера направлена в пол. Со стороны не видно, что ты снимаешь.
Нина выдохнула. Слабость разлилась по телу.
— Что теперь будет?
Иван Петрович посмотрел на неё долгим взглядом. Встал, подошёл к окну.
— Ты знаешь, кто этот человек?
— Нет.
— Его фамилия Корсаков. Бывший следователь областной прокуратуры. Уволен пять лет назад после громкого дела о крышевании игорного бизнеса. Дело развалилось, свидетели передумали давать показания. Один утонул на рыбалке, второй упал с лестницы.
Нина молчала.
— Сейчас он числится владельцем сети клининговых компаний, — Иван Петрович усмехнулся без веселья. — Клининг, понимаешь? Чистота.
— А полковник? — спросила Нина тихо.
— Полковник… — Он помедлил. — Полковник — это сложнее. Он тебя туда привёл. Значит, либо он в доле, либо его развели, как и тебя. Я склоняюсь к первому.
Нина закрыла глаза. В голове было пусто и звонко.
— Я напишу рапорт, — сказал Иван Петрович. — Передам дело в СК. Но ты должна понимать: это не быстро. И не безопасно.
— Я понимаю.
— Они могут узнать, что ты была у меня.
— Могут.
— И тогда…
— Я знаю.
Он снова посмотрел на неё. Теперь — с тем же выражением, что три года назад. Усталая жалость, смешанная с уважением.
— Ты очень изменилась, Нина.
— В лучшую или худшую сторону?
— В правильную.
Она не ответила.
Прошло две недели.
Нина продолжала ездить на уборки. В дом N7, к соседям, в другие коттеджи. Полковник звонил каждые три дня, голос был всё таким же тёплым, участливым. Нина отвечала ровно, благодарила, отчитывалась о работе.
Она ни разу не спросила про Корсакова. Ни разу не обмолвилась, что знает, кто он на самом деле.
Она просто мыла полы, протирала пыль, выносила мусор. И ждала.
Диктофон лежал в ящике стола. Зарядка всегда под рукой.
Иван Петрович звонил редко, короткими фразами: «Работаем», «Есть движение», «Жди». Нина не переспрашивала. Она научилась ждать в колонии, где время тянулось резиной и каждый день был похож на предыдущий.
Только теперь ожидание имело смысл.
В пятницу, в конце месяца, она приехала в Сосновый Бор как обычно. Убирала в доме N7, мыла окна на втором этаже. Сквозь стекло был виден участок 19 — забор цвета мокрого асфальта, камера над дверью, пустая дорожка.
Машины Корсакова на месте не было.
Нина домыла окно, собрала инвентарь. Выходя, столкнулась с соседкой из N9 — пожилой женщиной в норковой шубе, которая всегда смотрела сквозь неё.
— Девушка, а вы не знаете, что там? — Женщина кивнула в сторону участка 19. — Третьи сутки тишина, свет горит круглосуточно, а машин нет.
— Не знаю, — ответила Нина. — Я там не убираю.
Она села в автобус и только на остановке поняла, что у неё дрожат руки.
Вечером позвонил Иван Петрович.
— Завтра будет обыск, — сказал он без приветствия. — Мы не хотели тебе говорить, но ты имеешь право знать.
— Я приду, — сказала Нина.
— Нет. Ты останешься дома. Если они на кого-то укажут, это не должна быть ты.
— А если укажут на полковника?
— Это уже не твоя забота. Ты своё дело сделала.
Он положил трубку.
Нина сидела в темноте, смотрела на жёлтое пятно от уличного фонаря на стене. За стеной сосед сверху всё так же мерил шагами комнату. Холодильник гудел.
Ей казалось, она должна чувствовать облегчение. Торжество. Страх.
Но не чувствовала ничего.
Утром она включила новости. Короткая заметка на городском портале: «В элитном поселке Сосновый Бор проходят следственные действия. Информация уточняется».
Никаких имён. Никаких подробностей.
Она пролистала ленту дальше. Дороги перекрыты, пробки десять баллов, в центре открылся новый ресторан.
Мир не остановился.
Через три дня её вызвали к следователю.
Не к Ивану Петровичу — к другому, молодому, с жёсткими глазами и дорогими часами на запястье. Он задавал одни и те же вопросы по кругу, проверял показания, сверял даты.
— Вы утверждаете, что начальник колонии Сергей Викторович направил вас на работу в дом к гражданину Корсакову?
— Да.
— Вы знали, что Корсаков находится под оперативной разработкой?
— Нет.
— Вы знали, что в его доме могут находиться предметы, запрещённые в гражданском обороте?
— Я догадывалась.
— На основании чего?
— На основании запаха и разговора, который услышала.
Молодой следователь смотрел на неё с сомнением. Потом закрыл папку.
— Можете быть свободны. Не покидайте город.
Нина кивнула. Она не собиралась никуда уезжать.
Через неделю арестовали Корсакова.
Через две — полковника.
Иван Петрович позвонил поздно вечером, голос у него был вымотанный, но спокойный.
— В морозильнике нашли останки. Трое. Двое — свидетели по делу пятилетней давности, третий неопознан. Экспертиза работает.
Нина молчала.
— Ты слышишь меня?
— Слышу.
— Ты спасла несколько жизней, Нина. Может, десятков. Этот ларь не для мяса был.
Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встала та приоткрытая крышка, холодный воздух из щели, бурая лужица на бетоне.
— Я не герой, — сказала она. — Я просто мыла пол.
— Герои обычно так и говорят.
Он положил трубку.
Прошёл месяц.
Нина уволилась из клининговой службы. Не потому, что боялась — бояться уже было поздно. Просто ей надоело мыть чужие полы.
Она устроилась в небольшую пекарню на окраине, мыть посуду. Работа грязная, зарплата маленькая, зато хозяйка не задавала лишних вопросов и всегда оставляла ей тёплый хлеб.
Иван Петрович заходил иногда по утрам, брал кофе и булку с маком. Они почти не говорили о деле. Оно шло своим чередом, без неё.
— Полковник даёт показания, — сказал он однажды. — Ты у него в личном деле числилась как «успешно социализированная». Он отчитывался тобой перед начальством. Типа, видишь, даже бывшие зеки у меня работают, всё под контролем.
— А на самом деле?
— А на самом деле он тебя продал. Корсаков обещал ему место в областном управлении.
Нина помешивала кофе. Ложка звякала о стенки чашки.
— Он просил передать тебе извинения, — добавил Иван Петрович.
— Передайте, что я их принимаю, — ровно сказала Нина. — И что у него ещё будет время подумать о своих грехах. Срок, я слышала, хороший светит.
Следователь усмехнулся.
— Ты злая стала, Ветрова.
— Нет. Просто справедливая.
Он ушёл, унося с собой запах кофе и свежей выпечки.
В тот вечер Нина закрыла пекарню, сняла фартук и вышла на улицу. Был март, снег осел и почернел, с крыш капало. Весна.
Она достала телефон. На экране высветилось напоминание: «Смена в Сосновом Бору».
Она нажала «Удалить».
Потом открыла контакты, нашла номер полковника. Посмотрела на него долго, без злости, почти с грустью.
Нажала «Удалить».
Кнопочный телефон тихо пискнул, подтверждая действие.
Нина убрала его в карман и пошла к автобусной остановке.
Мимо проехала чёрная машина с тонированными стёклами. Нина не обернулась.
Она смотрела на небо, которое над крышами пятиэтажек уже наливалось сиреневым, на редкие звёзды, проступающие сквозь городскую засветку.
Домой она пришла, когда совсем стемнело. Включила свет в комнате, села на кровать.
В ящике стола всё ещё лежал диктофон. Она достала его, взвесила на ладони.
Подумала: может, стереть записи? Всё уже кончилось.
Не стёрла.
Убрала обратно в ящик.
За стеной сосед всё так же мерил шагами комнату. Холодильник гудел. Жизнь продолжалась.
Нина легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза.
Впервые за много лет ей не снилась колония. И не снился серый забор цвета мокрого асфальта.
Ей снился хлеб. Тёплый, свежий, из печи, которую она сама вычистила до блеска.
А завтра надо было вставать в пять утра.
И это было хорошее завтра.
Конец