В деревне говорили: у Сергея глаза — как у волка, а у Дениса — как у омута. Один брат брал тем, что горел, другой — что молчал.
А она выбрала реку.
— Кто первый переплывёт, — сказала Лена, теребя платок, — за того и пойду.
Стояли на мостках. Вода в мае — ледяная, быстрая, злая. Сергей скинул рубаху, не глядя на брата. Денис смотрел на Лену. Хотел спросить: «Зачем?», но только усмехнулся чему-то своему.
— На счёт «три», — сказала она.
Раз. Два.
Три.
Сергей рванул вперёд, разрезая воду плечом. Денис вошёл тихо, как входят в храм — без всплеска, без крика.
На середине Сергей обернулся. Хотел крикнуть: «Догоняй!», но увидел, что брата нет.
Только круги. Один, второй. А потом — воронка. Страшная, маслянистая, будто сама река раскрыла пасть.
— Дениска!
Ветла на том берегу качнулась. Сергей вылетел на песок, обдирая колени, кинулся обратно в воду — но река не отдавала. Только круги. И тишина.
Лена стояла на мостках, белая, как полотно. Она думала, что выбирает. А выбрала смерть.
Дениса нашли к вечеру. Он лежал на песке, тихий, с закрытыми глазами, и на губах застыла та самая усмешка — будто он всё знал заранее. Сергей сидел рядом, тряс брата за плечо:
— Вставай, дурак. Я ж не взаправду. Я ж для тебя… Вставай…
Река шумела глухо, без жалости.
Лена подошла близко. Сергей даже не взглянул.
— Ты теперь… — начала она.
Он перебил. Голос — чужой, железный:
— Уйди. Я не переплывал. Это он первый был. Просто он не доплыл.
Она упала на колени в песок. Сергей не обернулся.
На поминках бабка Марфа сказала: «Река глупых не забирает. Река берёт тех, кто сам шагнул».
Только никто не понял. Лена поняла. И Сергей понял. Но было поздно.
Река унесла не его.
Дениса выносили со двора, а мать всё не верила.
— Да вы ошиблись, — тихо сказала она, глядя на соседей, которые стояли с шапками в руках.
— Мой Денис плавает лучше всех. Вы Сергея принесли.
Сергей — сорвиголова. А Денис… Денис у меня тихий.
Она заглянула в лицо покойному — и осеклась.
— Сыночек…
Земля ушла из-под ног. Она осела прямо на крыльцо, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. Но крик всё равно прорвался — нечеловеческий, страшный, на одной ноте, от которого куры разбежались, а лошадь в стойле забилась.
— Не-е-ет…
Сергей стоял в углу. Рубаха мокрая, волосы прилипли ко лбу, руки висят плетьми. Он не плакал. Не мог.
Отец подошёл, размахнулся — ударил по лицу.
Сергей даже не пошатнулся. Только губу разбил, кровь потекла по подбородку.
— Ты старший, — выдохнул отец.
— Ты должен был… Да чтоб ты…
Он не договорил. Махнул рукой и ушёл в дом, а через минуту оттуда донеслось — глухо, страшно, по-звериному: старый мужик плакал в подушку, чтобы никто не слышал.
Сергей опустился на лавку. Рядом села младшая сестрёнка, Нюрка, восьми лет, и спросила шёпотом:
— А Дениска теперь на небе?
Он не ответил. Только погладил её по голове. И вдруг понял: теперь он за всех. За отца, который согнулся в три погибели. За мать, которая не встаёт с колен у образа. За Дениса. Всегда за Дениса.
А мать всё молилась.
— Господи, за что? Он же добрый был. Он мухи не обидел. Он даже в драку никогда не лез, всё Сергей за него…
Она осеклась. Посмотрела на Сергея — и впервые в жизни увидела в его глазах не гордость, не удаль, а такую бездну вины, что сама испугалась.
— Ты не виноват, — сказала она деревянным голосом.
— Ты не река. Не ты его утопил.
Но Сергей молчал. И мать поняла: он не верит. И она сама не верит.
В деревне жалели молча.
— Хороший парень был Денис. Работящий. Не то что Сергей — огонь-баба.
— Лена-то как? Глаза красные, не ест ничего.
— А что Лена? Сама виновата. Игрушки игрушками, а людей не выбирают, как на ярмарке.
Лена слышала. Выходила из дома — и шепотки обрывались, но в спину смотрели так, будто она нож в руке держит.
— Ведьма, — сказала бабка Марфа громко, когда она проходила мимо колодца.
— Двум братьям головы задурила. Одного уходила, второй сам не свой ходит.
Лена споткнулась. Ведро качнулось, вода плеснула на подол. Она не обернулась — пошла дальше, высоко подняв голову, но дома рухнула на пол и просидела до вечера, глядя в одну точку.
Мать её, худая, серая от горячки, шептала:
— Что ж ты наделала? Кто тебя за язык тянул? Переплывёт… Да разве ж это любовь — плыть наперегонки?
— Я не знала, — ответила Лена чужим голосом.
— Я думала, они оба сильные. Я думала, он доплывёт.
— Доплыл, — горько усмехнулась мать.
— Да не туда.
Сергей не спал третьи сутки.
Он видел Дениса во сне — стоял тот на том берегу, мокрый, бледный, и смотрел.
Не осуждал. Не плакал. Просто смотрел — и улыбался той своей тихой улыбкой.
— Ты чего встал? — кричал Сергей во сне.
— Ты плыви давай! Я подожду!
А Денис качал головой и уходил в ветлы.
Сергей просыпался в холодном поту, садился на лавку, сжимал виски. Голова раскалывалась.
Отец с ним не разговаривал. Мать гладила по голове, когда думала, что он спит, и плакала , кусая губы, чтобы не разбудить.
На девятый день Андрей пошёл на реку.
Долго стоял на мостках, смотрел в воду. Вода была тёмная, спокойная, равнодушная.
— Прости, — сказал он тихо.
— Я не хотел. Я бы отдал всё. Жизнь. Руки. Глаза. Только вернись.
Река молчала.
Он шагнул в воду — не плыть, просто зашёл по пояс, холод обжёг ноги. Стоял, смотрел в омут.
И так захотелось шагнуть дальше, в глубину, где темно и тихо, где, может быть, брат…
— Сергей!
Голос матери ударил в спину. Она стояла на берегу, простоволосая, страшная, с искажённым лицом.
— А ну выходи! — закричала она.
— Одного у реки хватит!
Он вышел. Она схватила его за рубаху, прижала к себе — сухая, горячая, дрожащая.
— Не смей, — зашептала она.
— Ты у меня один остался. Не смей.
Впервые за девять дней Сергей заплакал. Уткнулся в материнское плечо, как в детстве, и трясся всем телом, а она гладила его по мокрым волосам и шептала:
— Тише, сынок. Тише. Река злая, она всё забирает. А мы остались. Мы жить будем. За двоих.
Лена уехала через год.
У неё не было выбора. Деревня выдавила её, как соринку из глаза. Ей не простили ни красоты, ни того, что оба брата смотрели на неё, как на солнце.
— Утопленница, — шептали вслед.
— Не её утопили, а она утопила.
Она вышла замуж за вдовца из соседней деревни. Мужик был добрый, бил редко, детей своих жалел.
Лена научилась молчать, научилась не смотреть на реку, научилась жить без взгляда Дениса — того самого, тихого, которым он смотрел на неё с мостков в последний раз.
Но иногда, когда муж засыпал, она выходила на крыльцо и смотрела на запад — туда, где текла та самая река, где стояла та самая ветла.
И шептала в темноту:
— Прости меня, Дениска. Я не тебя выбрала. Я выбрала, кто быстрее. А надо было — кто роднее.
Река не отвечала.
Но где-то там, в омуте, где крутит листья и тишину, он слышал. И улыбался той своей тихой улыбкой.
Потому что простил.
Простил в ту самую секунду, когда вода сомкнулась над головой, а в груди вместо страха была только одна мысль:
«Главное, чтобы она была счастлива. Пусть и не со мной».