Я всегда знала, что свекровь меня недолюбливает. Это чувствовалось в каждом взгляде, в каждом холодном «здравствуй», в каждом комплименте, который звучал как укол. Но я любила Марка. Любила так сильно, что готова была терпеть эти ежемесячные воскресные обеды, где Ирина Петровна царствовала во главе стола, а я чувствовала себя незваной гостьей в собственном муже.
Все изменилось в тот душный августовский вечер.
Марк уехал в командировку на три дня. Я, пользуясь тишиной, решила навести порядок в его кабинете. Он всегда просил не трогать его бумаги, но я хотела сделать сюрприз – протереть пыль, разложить книги по полкам. Его ноутбук был приоткрыт. Я машинально провела по тачпаду, и экран ожил. Он забыл выйти из своего мессенджера.
Я не собиралась ничего читать. Честно. Но взгляд упал на последнее сообщение в чате с его матерью. Оно было отправлено час назад.
«Не волнуйся, мам. Все будет как ты говорила. Я все обдумаю».
Сердце замерло. Какая-то внутренняя дрожь, холодная и знакомая, пробежала по спине. Я знала, что не должна этого делать. Знание – страшная сила, а незнание иногда – благо. Но пальцы сами потянулись к клавишам, прокручивая историю вверх.
И мир рухнул.
Сообщения Ирины Петровны были как серия аккуратных, хладнокровных ударов.
«Она тебе не пара, Марк. Ты это сам понимаешь. У нее нет ни рода, ни положения. Ее семья…»
«Я познакомила тебя с Катей. Помнишь, дочь Семена Ивановича? Она спрашивала о тебе. Она ждет. Она знает, как вести себя в нашем кругу».
«Ты должен думать о будущем. О детях. Какие гены она может им дать?»
«Терпение, сынок. Надо действовать осторожно. Начни с малого. Чаще задерживайся на работе. Стань холоднее. Она сама не выдержит и уйдет. Женщины чувствуют, когда их разлюбили».
«Если не сработает, есть другие способы. У меня есть знакомый врач. Можно оформить справку о… нестабильном психическом состоянии. Для начала. Чтобы ты имел основания для развода».
Последнее сообщение было от Марка, тем самым: «Не волнуйся, мам. Все будет как ты говорила. Я все обдумаю».
Я отшатнулась от стола, как от раскаленного металла. В ушах стоял звон. Воздух перестал поступать в легкие. Я смотрела на экран, на эти страшные, бездушные строчки, и не могла поверить. Это был сценарий моего уничтожения. План, расписанный по пунктам. И мой муж, мой Марк, мой любимый человек… он отвечал «я все обдумаю».
Весь следующий день я провела в оцепенении. Я отменила все встречи, сказалась больной. Лежала на диване и смотрела в потолок, прокручивая в голове каждую нашу встречу с Ириной Петровной, каждый странный взгляд Марка в последнее время. Он действительно стал немного отстраненным. Чаще задерживался. Говорил, что устал. А я, дура, верила. Готовила ему ужины, старалась не надоедать, думала, что это просто кризис в работе.
Вечером он вернулся. Я слышала, как ключ поворачивается в замке, как он снимает обувь. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всей квартире.
— Привет, зайка! — его голос прозвучал из прихожей. Обычный, теплый. Голос человека, который целует меня перед сном и держит за руку, когда мне страшно. Голос предателя.
Я вышла к нему. Не знаю, как выглядела. Должно быть, как привидение.
— Что случилось? Ты заболела? — он подошел, хотел прикоснуться ко лбу.
Я отстранилась.
— Мы должны поговорить.
Он нахмурился, почувствовав лед в моем тоне.
Мы сели в гостиной. Между нами лежала целая пропасть, которую я только сейчас увидела.
— Марк, — голос дрожал, но я заставила себя говорить четко. — Я видела твою переписку с матерью.
Он побледнел. Буквально. Все краски сбежали с его лица.
— Что? Ка… какую переписку? Ты что, полезла в мой компьютер? — в его тоне прозвучала не только растерянность, но и злость. Защитная реакция.
— Он был открыт. Я не лезла. Я увидела. Я прочитала все, Марк. ВСЕ. Про Катю. Про гены. Про справку от врача. — Каждое слово давалось с трудом. — Ты… ты «обдумал» уже? Какой пункт плана будем реализовывать первым? Холодность или сразу справку?
Он молчал. Сидел, опустив голову, и сжимал кулаки так, что кости побелели. Минута тянулась вечностью.
— Это не так, — наконец выдохнул он.
— Что не так? Слова твоей матери? Или твой ответ?
— Я… она просто волнуется. У нее старомодные взгляды. Она не хотела, чтобы ты это видела.
— Очевидно, — я фыркнула, и в этом звуке прозвучала вся накопившаяся боль. — Она хотела тихо и мирно меня устранить. А ты согласился это «обдумать». Что там было обдумать, Марк? Как лучше сделать жене больно? Как разрушить нашу жизнь?
Он поднял на меня глаза. В них была буря – стыд, злость, растерянность.
— Ты не понимаешь! — вдруг выкрикнул он. — Давление! Она давит на меня с самого детства! «Ты должен, ты обязан, ты – продолжатель семьи». Ты думаешь, это легко? Я пытался найти способ… как успокоить ее, отвлечь! Я не собирался ничего делать из того, что она предлагала!
— Но ты и не сказал ей, что это чудовищно! Ты не пресек это на корню! Ты написал «я все обдумаю»! Для нее это знак согласия! — я вскочила, не в силах больше сидеть. — Я твоя жена, Марк! Мы давали клятвы! А ты… ты позволяешь своей матери строить планы, как от меня избавиться! Где я в этой твоей борьбе с давлением? Я что, разменная монета?
Он тоже поднялся.
— Я люблю тебя! — это прозвучало отчаянно, искренне.
— Любишь? — голос мой сорвался. — Любишь так, что готов «обдумать» мое устранение? Любишь так, что даже не защитил меня перед ней? Ни разу! Ни разу за три года ты не сказал ей: «Мама, это моя жена, и я ее люблю, примирись с этим». Ты всегда отмалчивался! А я старалась, я лезла из кожи вон, чтобы ей понравиться! Пекла ее любимые пироги, слушала ее бесконечные рассказы о «правильных» семьях, молчала, когда она отпускала шпильки в мой адрес! Я думала, мы команда! А оказалось, я одна на поле боя, а ты… ты в штабе у противника!
Я расплакалась. Злые, горькие, беспомощные слезы. Все иллюзии рушились, обнажая уродливую правду.
Марк подошел и попытался обнять меня. Я вырвалась.
— Не трогай меня.
— Прости, — прошептал он. Его собственные глаза были влажными. — Прости, я испугался. Я не знал, как с этим справиться. Она моя мать. Я не хотел ссориться. Я думал, что проигнорирую ее советы, и все утрясется само собой.
— Ничего само не утрясается, Марк! Зло растет, когда ему потворствуют. Ты потворствовал. Ты дал ей надежду. И теперь у нас есть выбор. Вернее, он есть у тебя.
— Какой выбор? — он смотрел на меня, и в его взгляде читался настоящий, животный страх. Страх потерять.
— Или я, или она. Третьего не дано. Я больше не могу жить в этом треугольнике, где я — лишний угол. Я не могу спать рядом с человеком, который «обдумывает» варианты моего изгнания. Ты либо сейчас же, при мне, звонишь своей матери и ставишь ее на место раз и навсегда. Либо… я собираю вещи и ухожу. Сегодня.
Он замер. Я видела, как в нем борются сыновья долг, привычка подчиняться, страх перед материнским гневом — и любовь ко мне. Наша жизнь, наши смешные традиции, наши планы на будущее, о которых мы шептались по ночам.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Хорошо.
Он взял телефон. Его пальцы дрожали. Он нашел номер «Мама» и нажал на вызов, включив громкую связь.
Зазвонило. Один раз, два.
— Маркуша? — в трубке прозвучал бархатный, сладкий голос Ирины Петровны. — Что-то случилось?
— Мама, мы должны поговорить. Я здесь не один. Со мной Лиза. И она в курсе нашей переписки.
На том конце провода повисла мертвая тишина. Потом послышался едва уловимый вздох.
— Я так и думала, что она не удержится от слежки. Ну что ж, раз уж она все знает…
— Замолчи, мама, — голос Марка прозвучал неожиданно твердо. Я вздрогнула. Никогда не слышала, чтобы он так говорил с ней. — Ты будешь слушать, и не перебивать. Лиза — моя жена. Я ее люблю. Она — мой выбор. И это окончательно и бесповоротно. Твои планы, твои намеки, твои попытки вмешаться в нашу жизнь — они омерзительны. И они заканчиваются. Сейчас.
— Марк, ты не понимаешь… — попыталась вставить она, голос стал жестче.
— Я все понимаю! Понимаю, что ты хочешь управлять моей жизнью, как управляла, когда мне было десять. Но я взрослый человек. И моя жизнь — это Лиза. Если ты хочешь остаться в моей жизни, ты извинишься перед ней. Перед моей женой. И ты примешь ее. Без условий, без оговорок, без твоих ядовитых комментариев. Если ты не можешь этого сделать… — он сделал паузу, и я увидела, как ему больно произносить следующее, — то нам не о чем больше говорить. Ты не увидишь наших будущих детей. Ты не будешь приходить в наш дом. Ты сделала свой выбор.
Тишина в трубке была оглушительной. Я представляла себе лицо Ирины Петровны — бледное, искаженное от гнева и неверия. Ее сын, ее послушный мальчик, взбунтовался.
— Ты… ты выбираешь ее? Вместо матери, которая жизнь за тебя отдала? — ее голос дрожал от надрывной театральности.
— Я не выбираю «вместо». Я выбираю свою жену. А ты сама ставишь себя перед этим ложным выбором. Я хочу, чтобы в моей жизни были и ты, и она. Но если ты отказываешься уважать мой выбор, то уходишь из моей жизни ты. Решай.
Еще одна долгая пауза. Потом тихий, сдавленный звук, похожий на рыдание.
— Хорошо. — Это слово прозвучало как приговор. — Хорошо, сынок. Если это твое решение… Я… я постараюсь.
— Не «постараюсь». Ты сделаешь. Начнешь с извинений. Сейчас.
Мне стало неловко. Я качнула головой: не надо. Но Марк был непреклонен.
— Лиза… — голос в трубке звучал натужно, каждое слово давалось с трудом. — Прости меня. Я… я была неправа. Я позволила старым предрассудкам взять верх. Марк тебя любит. И… я должна с этим смириться.
Я не ответила сразу. Простота этого «смириться» резанула слух. Не «принять», не «полюбить», а «смириться». Как с неизлечимой болезнью. Но это был первый шаг. Шаг, на который ее вынудили. И он был важен не для наших отношений с ней — они, я знала, никогда уже не будут теплыми. Он был важен для Марка. Для нас.
— Спасибо, Ирина Петровна, — сказала я нейтрально. — Я надеюсь, со временем мы сможем найти общий язык.
Разговор закончился на этой формальной ноте. Марк положил трубку и опустился на диван, будто после марафона. Он выглядел опустошенным.
Я села рядом, но не прикасалась к нему. Слишком свежа была рана.
— Ты сделал правильный выбор, — тихо сказала я.
— Я сделал единственно возможный, — он повернулся ко мне, и в его глазах стояла боль. — Я чуть не потерял тебя из-за своей трусости. Прости меня. Пожалуйста. Дай мне шанс все исправить.
Я смотрела на этого человека — моего мужа, который только что сражался с драконом своего прошлого ради нашего будущего. И сердце, разбитое на тысячи осколков, стало потихоньку срастаться. Не полностью. Не сразу. Но шанс был.
— Мы будем исправлять вместе, — сказала я и, наконец, позволила себе обнять его.
Прошло полгода. Воскресные обеды стали реже и короче. Ирина Петровна ведет себя с ледяной вежливостью. Никаких пирогов я больше не пеку. Мы приходим, едим, поддерживаем светскую беседу и уходим. Это перемирие, хрупкое и натянутое. Но это уже не война.
Марк изменился. Он стал увереннее, больше не боится говорить со мной открыто, даже о неприятном. Он защищает наши границы. Иногда я ловлю на себе ее взгляд — все тот же, оценивающий, холодный. Но теперь я знаю, что за моей спиной стоит он. Мой муж. Человек, который сделал выбор.
И я знаю, что этот выбор мы будем подтверждать каждый день. Доверием. Разговором. Любовью, которая прошла через огонь предательства и вышла из него не сгоревшей, а закаленной.
А в ящике стола в кабинете лежит распечатка той злополучной переписки. Напоминание. О том, как хрупко счастье. И о том, как важно за него бороться. Даже если противник — кровная родня. Даже если цена — разбитое сердце и сломанные иллюзии.
Мы выбрали друг друга. И этот выбор, я знаю, навсегда.
