— Кать, ты только не ори, но я, кажется, люблю Марину. И, это взаимно уже полгода.
Вадим стоял у окна, ковыряя заусенцы на большом пальце. Его голос был плоским, как невыпеченный блин. Ни раскаяния, ни драмы. Просто констатация факта, будто он сообщал, что у нас закончился стиральный порошок.
Я медленно опустила чашку. На белом фарфоре остался след от помады — жирный, алый, похожий на кровоподтек.
— «Кажется»? — я приподняла бровь. — То есть, когда вы трижды в неделю «задерживались на объекте», ты всё еще сомневался в своих чувствах? Или тебе нужно было дождаться утра свадьбы, чтобы окончательно убедиться, что её одышка в экстазе звучит мелодичнее моей?
— Не паясничай, — он наконец обернулся. — Я пытался быть честным.
— Честным? Вадик, честность — это когда ты говоришь «я подонок» до того, как я оплатила аренду зала на пятьдесят персон и фуа-гра с брусничным соусом. А сейчас это не честность. Это попытка спасти свою шкуру от ответственности за банкет.
Я посмотрела на свои руки. Идеальный маникюр. Мастер трудилась три часа, вырисовывая «френч», который должен был символизировать мою чистоту и начало новой жизни. Теперь эти ногти казались мне когтями стервятника.
— Марина беременна? — спросила я, разглядывая пузырек с лаком на комоде.
— Нет. При чем тут это?
— При том, что это единственное оправдание твоей внезапной тяге к правде за час до регистрации. В любом другом случае ты бы просто трусливо дошел до алтаря, а потом еще лет десять бегал к ней «чинить кран».
— Ты злая, Катя. Поэтому я и ухожу. С ней тепло. Она… она не пытается убить меня своим сарказмом. И не задаёт тупых вопросов…
— Конечно, не задает, — я рассмеялась, и этот смех резанул мне горло. — Зачем задавать вопросы мужчине, чьи счета оплачивает жена? Марина — девочка практичная. Она знает, что с сытым котом спорить не стоит.
Вадим дернулся, будто я ударила его хлыстом. Его лицо пошло красными пятнами — верный признак того, что я попала в цель. Он всегда ненавидел напоминания о том, что мой бизнес кормил его амбиции «свободного художника» последние пять лет.
— Я забираю вещи, — буркнул он, направляясь к шкафу.
— Бери всё. Даже те шелковые трусы, которые я купила тебе в Милане. Пусть Марина посмотрит, как выглядит настоящая роскошь, хотя бы на твоей заднице.
Он начал швырять одежду в чемодан. Стук плечиков о перекладину звучал как выстрелы. Я сидела и слушала, как рвется ткань нашей общей реальности.
Запах его парфюма — терпкий, с нотками можжевельника — теперь казался вонью гниющей древесины.
В спальню вошла моя мать. В нелепой шляпке с вуалеткой, которая делала её похожей на скорбящую вдову на похоронах клоуна.
— Катенька, лимузин… — она осеклась, глядя на раскрытый чемодан. — Вадик, ты что, костюм решил сменить?
— Он решил сменить жизнь, мам, — я встала, поправляя корсет платья. — Вадик уходит к Марине. Помнишь Мариночку? Твою любимую «светлую девочку», которая так хвалила твой яблочный пирог, пока я была в командировках?
Мать прижала руку к груди.
— Как… к Марине? Сегодня же свадьба! Гости… Тетя Люся из Иркутска прилетела!
— Передай тете Люсе, что шоу состоится, — я посмотрела на себя в зеркало. — Только жанр сменится с мелодрамы на социальный триллер.
***
Зал торжеств встретил меня запахом лилий. От этого аромата всегда подташнивало — он слишком напоминал кладбище. Гости роились у фуршетных столов, позвякивая бокалами. Пятьдесят пар глаз, жаждущих зрелища.
Марина была там. В нежно-розовом платье. «Подружка невесты». Какая ирония. Она стояла в углу, нервно теребя цепочку на шее, которую я подарила ей на тридцатилетие.
Я подошла к ней со спины.
— Розовый тебе не идет, дорогая. Бледнит. Для роли разлучницы лучше выбирать что-то более агрессивное. Красный, например. Под цвет крови, которую ты сейчас из меня сосешь.
Марина вздрогнула и выронила бокал. Шампанское брызнуло на подол её платья.
— Катя… я… мы не хотели…
— Ой, избавь меня от этой овечьей искренности, — я перебила её, улыбаясь проходящему мимо гостю. — «Мы не хотели, оно само вышло». Конечно. Само расстегнулось, само вошло, само застряло на полгода. Ты хоть понимаешь, что ты сейчас забираешь?
— Любовь не выбирают! — выпалила она, пытаясь изобразить гордость.
— Любовь? — я прищурилась. — Ты забираешь мужчину, который привык спать на простынях плотностью 600 нитей и есть стейки. Ты потянешь его райдер на свою зарплату воспитателя? Или вы будете питаться «искренностью» в твоей хрущевке с видом на мусорные баки?
В этот момент в зал вошел Вадим. Он выглядел жалко. Смятый пиджак, бегающие глаза. Он подошел к Марине и взял её за руку. Типичная поза «мы против всего мира».
Я взяла микрофон у ведущего. Тот попытался что-то возразить, но я взглянула на него так, что он сразу вспомнил, кто платит ему гонорар.
— Минуточку внимания! — мой голос разнесся по залу, отражаясь от хрустальных люстр. — У меня есть важное объявление. Свадьбы, в привычном понимании, не будет.
По залу пронесся шепот, как шелест сухих листьев.
— Мой будущий муж, человек исключительной доброты, — продолжил я, глядя прямо в бледное лицо Вадима. — Он решил принести себя в жертву. Видите эту прекрасную девушку в розовом? Это Марина. Моя лучшая подруга. И теперь, официальная владелица моего бывшего жениха. Вадик решил, что её нужды… специфические нужды… важнее нашего брака.
Кто-то из гостей подавился тарталеткой. Тетя Люся из Иркутска выронила веер.
— Я официально передаю права на пользование этим ценным экспонатом Марине. Вадик, не забудь забрать из ванной свой крем от геморроя, я его уже упаковала. А вы, дорогие гости, не расходитесь! Еда оплачена, вино отличное. Пейте за здоровье молодых, им оно понадобится, жизнь в общежитии закаляет.
Вадим схватил Марину за локоть и потащил к выходу. Они пробирались сквозь толпу под гробовое молчание, которое внезапно сменилось свистом. Кто-то из моих братьев крикнул вслед: «Альфонс!». Марина всхлипывала, пряча лицо.
Я смотрела им в спины и чувствовала, как внутри меня разжимается тугая пружина, которая держала меня в тонусе последние годы.
— Кать, ты как? — ко мне подошел Марк. Мой заместитель и… ну, скажем так, человек, который знал о качестве моих простыней не понаслышке.
— Прекрасно, Марк. Никогда не чувствовала себя лучше. Пойдем, выпьем чего-нибудь покрепче этой бурды.
Мы вышли на балкон. Вечерний воздух был прохладным, он пах дождем и пылью большого города.
— Зачем ты устроила этот цирк? — тихо спросил Марк, зажигая сигарету. — Могла бы просто не прийти.
— Нет, — я затянулась. — Просто не прийти, значит оставить им право на красивую историю любви. А теперь у них есть только история позора. Каждую ночь, когда он будет ложиться с ней в постель, он будет помнить хохот тети Люси и мой голос в микрофоне. Это лучший подарок на их «медовый месяц».
Я знала, что через час Марк отвезет меня в аэропорт. У меня был билет в один конец до Лиссабона. Я знала, что Вадим обнаружит свои счета заблокированными, а свою машину, оформленной на мою фирму.
Это была не месть. Это была инвентаризация. Я просто расставила вещи по своим местам. Грязь, в ведро. Мусор, на свалку.
— Ты ведь знала про них давно, — Марк посмотрел на меня с полуулыбкой. — И всё равно заказала это платье за полмиллиона.
— Платье того стоило, — я поправила белый шелк. — В нем очень удобно выходить на свободу.
Я смотрела на город и понимала: в этой истории нет победителей. Есть только люди, которые научились дышать без посторонней помощи.
А как вы считаете, стоит ли сохранять лицо и «уходить красиво», когда вам плюют в душу, или публичная пощечина — это единственное лекарство от предательства?🤔