— Ну, бывай, Степан Ильич. Точно не передумал? Глухомань ведь, волки воют, до ближайшего сельпо десять верст на лыжах.
— Езжай, Миха, езжай. Не передумал. Мне сейчас волчий вой милее, чем перфоратор за стеной.
— Смотри, дело хозяйское. Если что — звони, хотя связь тут ловит, только если на сосну залезть. Удачи тебе, отшельник.
Старый УАЗик, чихнув сизым дымом, развернулся и, переваливаясь на замерзших колдобинах, пополз прочь, оставляя за собой лишь тишину и запах сгоревшего бензина.
Степан остался один. Перед ним, за покосившимся забором, стоял Дом. Именно так, с большой буквы. Это было не просто строение, а живое существо, дремлющее в зимней спячке.
Тяжелая дубовая дверь подалась не сразу, словно старый дом, насупившись, решал, стоит ли пускать нового жильца в свои недра. Петли, давно не видавшие масла, отозвались протяжным, низким скрипом, похожим на стон просыпающегося великана.
Степан Ильич перешагнул высокий порог, отряхнул с валенок налипший снег и замер. Внутри пахло не затхлостью, как он боялся, а вымороженной древесиной, сухой хвоей и почему-то пчелиным воском — запахом, который мгновенно перенес его в детство, в мастерскую деда. Дом дышал. Медленно, тяжело, но дышал. Температура внутри была почти такой же, как и на улице, изо рта вырывались густые клубы пара, но стены хранили память о тепле, накопленном десятилетиями.
Степан снял шапку, огляделся. Сквозь мутные, заросшие паутиной и ледяными узорами стекла пробивались косые лучи зимнего солнца, в которых плясали мириады пылинок. Казалось, время здесь застыло, запутавшись в этой паутине. Половицы под ногами были широкие, плахи в обхват толщиной, крашенные когда-то охрой, теперь местами вытертые до белизны живого дерева. Каждая половица имела свой голос: одна тихо вздыхала, другая ворчала, третья пела тоненько, как струна.
Шестьдесят два года жизни Степана остались там, за порогом, в шумном городе, где на месте его мастерской теперь рыли котлован под очередной торговый центр, где люди бежали, не поднимая глаз, и где одиночество ощущалось острее всего именно в толпе. Здесь же, в глухой деревне Сосновый Бор, где жилых домов осталось раз-два и обчелся, начиналось что-то новое. Или, вернее, продолжалось старое, настоящее.
Он прошелся по комнатам, гулко стуча каблуками. Стены — бревенчатый сруб, потемневший от времени, но крепкий, звенящий, если ударить костяшкой пальца. Лиственница, определил Степан, такая с годами только крепче становится, как камень. Русская печь, занимавшая добрую половину кухни, стояла белой громадиной, словно айсберг в океане запустения. Штукатурка кое-где облупилась, обнажив красный кирпич, но свод был цел. Степан провел ладонью по ее боку — ледяная, шершавая. Ничего, брат, сейчас согреем. Мы с тобой еще повоюем.
Первым делом он затопил не печь, а маленькую чугунную буржуйку, которую предусмотрительно привез с собой. Огонь занялся быстро, весело затрещали сухие поленья, и по дому поплыл первый живой запах дымка, смешиваясь с запахом вековой пыли. Степан смотрел на пляшущие за решеткой языки пламени и чувствовал, как оттаивает что-то внутри него самого.
Дни потекли размеренно, подчиняясь не стрелкам часов, а движению солнца и собственным внутренним ритмам. Степан просыпался затемно, когда за окном еще стояла синяя, чернильная мгла. Он выходил на морозный двор, колол дрова. Воздух здесь был таким вкусным и плотным, что его хотелось пить, как ледяную колодезную воду, он обжигал легкие и прояснял мысли. Звук топора, вонзающегося в березовое полено, разносился по округе гулким эхом, словно выстрел. Потом шел долгий, внимательный осмотр владений. Усадьба лесопромышленника начала прошлого века требовала не просто ремонта, а лечения, вдумчивого и бережного. Крыша в одном месте прохудилась, и Степан, кряхтя, лез наверх, счищал снег, менял прогнившие доски, подбивал железо, стараясь не нарушить старинную кладку. Он работал споро, уверенно. Руки, привыкшие к тонкой резьбе по красному дереву, с наслаждением взялись за грубый инструмент — топор и рубанок. Мышцы ныли с непривычки, но это была приятная, здоровая усталость, от которой вечером сон наваливался тяжелым, плотным одеялом.
Он разговаривал с домом вслух. Негромко, по-хозяйски, словно с пожилым родственником, нуждающимся в уходе.
— Ну что, старик, болит бок? — спрашивал он, оглаживая почерневший наличник с отломанным завитком резьбы. — Вижу, вижу, жучок поточил. Потерпи. Вычистим, пропитаем, сделаем тебе новую одежку, лучше прежней будет. Дуб найдем, вырежем.
И дом словно отзывался — то скрипом половицы в такт шагам, то уютным гудением ветра в трубе, то внезапным теплом, идущим от прогретой печи. Одиночество здесь не давило, оно было собеседником.
Через неделю к нему прибился кот. Огромный, рыжий, с рваным ухом и взглядом бывалого таежника, видевшего и лис, и собак, и, возможно, кого покрупнее. Он просто возник однажды утром на крыльце, сидел на перилах и смотрел на Степана желтыми немигающими глазами, ожидая вердикта, но не прося милостыни. В его позе читалось: «Прогонишь — уйду, накормишь — подумаю». Степан вынес ему миску теплого молока и щедрый кусок колбасы. Кот понюхал угощение, посмотрел на человека, затем съел всё с достоинством, не торопясь, тщательно пережевывая. Потом, не спрашивая разрешения, зашел в дом, обошел все углы, обнюхал валенки, вспрыгнул на теплую лежанку печи и завел такую громкую песню, что казалось, внутри зверя работает маленький дизельный моторчик.
— Ишь ты, гудишь, как станок, — усмехнулся Степан, подбрасывая дрова и глядя на нового жильца. — Шершавый ты какой, жизнь потрепала. Будешь Рубанком.
Рубанок дернул ухом, соглашаясь, и, свернувшись калачиком, мгновенно уснул. Так они и зажили вдвоем. Вечерами, когда за окнами синели сугробы и мороз рисовал на стеклах новые картины, Степан точил стамески. Это был ритуал, медитация. Брусок скользил по металлу с ритмичным шуршанием, вода в ванночке чернела от металлической пыли, а лезвие становилось острым, как бритва, способным снять стружку тоньше папиросной бумаги. Рубанок лежал рядом, на верстаке, щурил глаза и иногда лениво трогал лапой вьющуюся стружку, проверяя качество работы. Степан чувствовал, как уходит городская суета, как разжимается пружина, стягивавшая грудь последние годы, как исчезает фантомная боль от потери прежней жизни. Он был хозяином своего времени, своих рук и своей тишины.
Однажды, когда лютые февральские морозы чуть отпустили и небо стало высоким и пронзительно голубым, Степан решил добраться до мезонина — чердачной надстройки, куда вела узкая, крутая лестница, скрытая за дверью в коридоре. Там было холодно и темно, окна забиты досками еще, видимо, в советские времена. Степан вооружился ломиком и мощным фонарем. У него была идея расчистить пространство под летнюю мастерскую — света там должно быть много, и вид на лес открывался чудесный. Разбирая завалы старой мебели — сломанные венские стулья, рассохшиеся рамы, стопки пожелтевших журналов «Огонек», — он добрался до массивного дубового шкафа, буквально вросшего в стену. Шкаф не поддавался ни на сантиметр. Казалось, он прикручен намертво или корни пустил в пол. Степан уперся плечом, налег всем весом, крякнул от натуги — и шкаф с противным, режущим уши скрежетом отъехал в сторону.
За ним оказалась не глухая стена, а дверь. Странная, узкая, оклеенная пожелтевшими от времени газетами, чтобы сливаться с обоями. Степан поднес фонарь ближе — даты на обрывках газет были старые, ещё с тех времен, когда империи рушились, а мир менялся до неузнаваемости: 1918, 1919 год. Сердце екнуло. Не от страха, а от предчувствия тайны, от прикосновения к чужой, давно забытой жизни. Он аккуратно поддел дверь стамеской. Замок давно сгнил, рассыпался ржавой трухой, и створка со скрипом распахнулась в плотную, осязаемую темноту.
Луч фонаря выхватил небольшую комнатку без окон, потайной кабинет. Здесь пахло иначе — не пылью и тленом, а благородной, густой смолой, лаком и старым деревом. Посреди комнаты стоял верстак, чистый, убранный, словно мастер вышел отсюда минуту назад, просто передохнуть. На полках вдоль стен лежали не простые доски, а фигурные заготовки, аккуратно уложенные по размеру. Изогнутые деки, тонкие обечайки, грифы из черного дерева. Степан взял одну заготовку в руки, сдул пыль. Ель. Звонкая, выдержанная, легкая, как перо, и твердая, как кость. Годовые кольца шли плотно, одно к одному. Это была заготовка для скрипки. Оказалось, прежний хозяин усадьбы, купец Морозов, был не просто лесопромышленником, торгующим лесом, а музыкальным мастером, скрывавшим свое утонченное увлечение или спасавшим его в смутные, кровавые времена Гражданской войны.
На краю верстака, под слоем бархатистой пыли, лежал инструмент. Почти законченная скрипка. Ей не хватало только финальной лакировки и струн. Дерево было живым, теплым, с невероятно красивым, волнистым рисунком волокон, который переливался даже в свете фонаря. Рядом стоял ряд стеклянных бутылочек разного размера и формы, с притертыми пробками. Жидкости в них давно загустели или испарились, превратившись в вязкую, тягучую субстанцию или цветной осадок на дне. Степан, как завороженный, брал пузырек за пузырьком, нюхал, растирал каплю между пальцами, пытаясь угадать состав. Янтарь. Прополис. Масло лаванды. Скипидар. И что-то еще, терпкое, хвойное, незнакомое, будоражащее. Никаких записей, никаких рецептов на бумаге не было — видимо, мастер держал всё в голове или сжег записи. Только эти немые свидетели мастерства да сам инструмент.
Степан понял, что пропал. Идея фикс, безумная и прекрасная, захватила его целиком, вытеснив мысли о ремонте крыши и утеплении пола. Он должен восстановить эту скрипку. Он должен завершить дело мастера, умершего сто лет назад. Он должен разгадать секрет лака, который за век превратился в камень на дне бутыльков.
— Ну что, Рубанок, — сказал он вечером коту, который с интересом нюхал пахнущие смолой и спиртом руки хозяина. — Кажется, у нас появилось дело. Настоящее дело. Не просто дрова колоть.
Начались дни экспериментов. Степан превратил кухню в алхимическую лабораторию. Он топил на водяной бане смолы, которые сам собирал в лесу, бродя по пояс в снегу, искал живицу, смешивал их с льняным маслом, пробовал варить лак по старинным методам, о которых читал еще в юности в библиотечных книгах. Запах в доме стоял специфический — смесь храма и художественной мастерской. Он наносил пробные мазки на дощечки, сушил их у печи, смотрел, как играет свет, как ложится слой. У него не было химической формулы, но было чутье мастера, пальцы которого помнили фактуру дерева лучше, чем имена людей. Он искал тот самый оттенок — золотисто-коричневый, глубокий, словно светящийся изнутри, «огонь в янтаре», который он видел на остатках лака в найденных пузырьках. Раз за разом выходило не то: то слишком тускло, то липко, то трескалось при сушке. Но Степан был упрям.
В один из таких дней, когда март только начинал робко бороться с февралем, и солнце уже пригревало крыши, но ветер был еще колючим и злым, тишину Соснового Бора нарушил чужеродный рев мотора. Степан, стоявший во дворе с охапкой дров, насторожился. Сюда никто не ездил. Дорогу чистили редко, только трактор раз в неделю проходил, да и то, если повезет. А тут — тяжелый, мощный звук внедорожника, рвущего снежную целину. Черная машина, забрызганная грязью по самую крышу, буксуя и рыча, остановилась у его ворот.
Из-за руля вышла женщина. На вид ей было лет пятьдесят пять, но печать глубокой усталости вокруг глаз добавляла ей возраста. Одета дорого, но совершенно не по-походному: легкое кашемировое пальто, тонкий шарф, сапоги на каблуке, которые тут же увязли в рыхлом, мокром снегу. Она смотрела на дом так, словно увидела привидение, с выражением смеси ужаса и благоговения. Степан вышел за калитку, не выпуская топора из левой руки — на всякий случай, время сейчас неспокойное, да и привычка — вторая натура.
— Доброго дня, — буркнул он, не улыбаясь.
Женщина вздрогнула, словно очнувшись от сна, перевела взгляд на него.
— Здравствуйте, — голос у нее был низкий, чуть хрипловатый, красивый тембр. — Это дом лесопромышленника Морозова?
— Был Морозова, теперь мой, — отрезал Степан, обозначая границы. Внутри шевельнулось неприятное, колючее чувство. Наследники? Объявились, когда он уже вложил душу, силы и последние деньги? Сейчас начнут бумаги трясти, судами грозить.
— Ваш... — она как-то потерянно опустила руки, плечи ее поникли. — Я не претендую. Не бойтесь. Я просто... Я искала это место всю жизнь.
— Зачем? — Степан не спешил приглашать ее во двор, сохраняя дистанцию.
— Мой прадед жил здесь. Я думала, дома уже нет, что он сгорел или сгнил. На картах деревня почти нежилая, призрак.
Она полезла в дорогую кожаную сумочку. Степан напрягся, перехватил топорище удобнее. Но женщина достала не документы с гербовыми печатями, а маленький, потертый альбомный лист, пожелтевший по краям. Рисунок карандашом.
— Вот, смотрите. Мне бабушка рассказывала и показывала. Тут на коньке крыши должен быть резной петушок. А на ставнях — виноградная лоза переплетается с хмелем.
Степан взглянул на рисунок. Рука художника была нетвердой, явно детской, но детали были схвачены удивительно точно. И петушок (правда, Степан его еще не восстановил, он лежал в сарае, ожидая очереди), и хитрая резьба на наличниках, которую он уже начал очищать от вековой грязи.
— Есть петушок, — смягчился он, опуская топор. — В сарае лежит. Чинить надо, гребень отбит. Вы замерзли совсем, губы синие. Проходите, чаю попьем, с травами.
В доме женщина, представившаяся Ольгой Николаевной, долго не могла согреться, несмотря на жарко натопленную печь. Она держала глиняную кружку с горячим травяным чаем обеими руками, и Степан заметил, как эти руки мелко, едва уловимо дрожат. Красивые руки, ухоженные, с длинными музыкальными пальцами, но какие-то безжизненные, словно чужие ей самой.
Разговор поначалу не клеился, слова падали тяжело, как камни. Ольга рассказала, что она искусствовед из областного центра, что взяла отпуск за свой счет. Не рассказала сразу, что отпуск этот — бегство. Бегство от звенящей пустоты в квартире после тяжелого развода, от увольнения из музея, где она проработала тридцать лет и который стал ее вторым домом, от ощущения, что жизнь кончилась, а до смерти еще далеко и непонятно, как жить эту оставшуюся пустоту. Она искала корни, призрачную опору в прошлом, надеясь, что память предков даст ей силы, раз настоящее рухнуло.
Степан слушал молча, подливал кипятка, пододвигал вазочку с медом. Он видел перед собой человека, загнанного в угол, раненого, как подстреленная птица, которая бьется крылом о землю.
— А вы здесь... живете? Один? — спросила она, оглядывая кухню, где пахло стружкой, скипидаром и мужским одиночеством.
— С Рубанком, — кивнул Степан на кота, спящего на лавке. — И с работой.
— Вы плотник?
— Краснодеревщик. Реставратор по дереву был, в прошлой жизни.
Взгляд Ольги упал на полку, где стоял ряд пробных дощечек с лаком, переливающихся в свете лампы. Она встала, подошла ближе. Провела пальцем по гладкой поверхности, понюхала кончик пальца.
— Это... это ведь старый рецепт? — в ее голосе прозвучало искреннее удивление. — Смола лиственницы? Янтарь? И, кажется, масло розмарина?
Степан удивленно поднял кустистую бровь.
— Разбираетесь?
— Я изучала историю музыкальных инструментов, это была моя диссертация. Мой прадед... в семье говорили, он делал скрипки. Но никто никогда их не видел. Считалось, что это красивая семейная легенда, миф. Что он был просто богатым купцом.
Степан помолчал минуту, решаясь, взвешивая все «за» и «против». Потом махнул рукой.
— Пойдемте.
Он повел ее наверх, в мезонин, освещая путь фонарем. Когда Ольга увидела верстак, старые инструменты и лежащую на бархатной тряпице скрипку, она побледнела так, что Степан испугался — упадет в обморок. Она прижала ладони к губам, глаза наполнились слезами, которые тут же покатились по щекам.
— Она существует... — прошептала она, словно в бреду. — Господи, она правда существует.
Она протянула руку, хотела коснуться грифа, но в последний момент отдернула пальцы, словно обожглась, спрятала руки за спину.
— Что такое? — спросил Степан. — Потрогайте, она крепкая.
— Я... я не могу. Я боюсь. Не смею.
Вечером погода резко испортилась, как это часто бывает в начале весны. Небо затянуло свинцовой, тяжелой пеленой, ветер начал завывать в трубе, швыряя в окна горсти ледяной крупы. Степан посмотрел на барометр — стрелка падала стремительно. Буран.
— Вам ехать нельзя, — твердо сказал он Ольге, которая собиралась уходить. — До трассы десять километров проселком, его передувает за полчаса. Сядете в поле, замерзнете. Трактор только во вторник будет, и то не факт.
Ольга посмотрела в окно, где уже ничего не было видно, кроме белой, беснующейся круговерти. Мир исчез, остался только этот дом.
— Оставайтесь, — просто сказал Степан. — Места хватит. В гостевой комнате печка есть, дров наношу. Диван там удобный.
Так началось их вынужденное затворничество. Буран, как выяснилось, зарядил не на шутку, решив напоследок показать характер зимы. Снег валил стеной, отрезая усадьбу от остального мира. Два дня, три... Они оказались в снежном плену, двое чужих людей с огромным грузом прожитых лет за плечами, запертые в деревянном ковчеге.
Но странное дело — тесноты не чувствовалось. Степан занимался скрипкой. Теперь, когда Ольга была рядом, работа пошла иначе. Она не умела работать стамеской, но она знала химию лаков из старинных трактатов.
— Вы слишком быстро греете, — говорила она, наблюдая, как он колдует над тиглем на печи. — Янтарь капризен, его нужно плавить медленно, на грани застывания, иначе он потемнеет и потеряет прозрачность. А масло нужно осветлить на солнце, но солнца нет... Можно попробовать пропустить его через слой чистого песка.
Степан ворчал, но слушал ее советы. Они спорили до хрипоты.
— Да что ты мне говоришь про книги, я дерево пальцами чувствую! — кипятился он. — Оно само подсказывает!
— А я знаю технологию кремонских мастеров! — парировала она, и в ее потухших глазах впервые за долгое время появлялся живой, яркий блеск.
Она взяла на себя быт, мягко отстранив Степана от кастрюль. В суровой мужской берлоге появились скатерти, откуда-то из недр ее дорожной сумки возникли узорчатые салфетки. Она нашла на чердаке старую медную турку, отчистила ее речным песком до золотого блеска, и теперь по утрам дом наполнялся ароматом настоящего, густого кофе, который Ольга возила с собой как напоминание о городской жизни. Она пекла пироги в русской печи, сначала неумело, обжигая пальцы и чертыхаясь, но под руководством Степана быстро освоилась.
— Тесто, оно как дерево, — учил он, стоя рядом. — Ласку любит, но и силу уважает. Не мни его, как врага, а поднимай, давай ему воздух.
Вечерами, когда ветер за стенами особенно лютовал, пытаясь сорвать крышу, они сидели у печи. Рубанок, признавший Ольгу после того, как она угостила его деликатесным паштетом, спал у нее на коленях, позволяя гладить свое рваное ухо. Они разговаривали обо всем и ни о чем. Ольга наконец рассказала, почему боялась коснуться скрипки.
— Я играла. Профессионально. Консерватория, большие залы, гастроли по Европе, надежды... А потом — глупая авария. Травма правой руки, запястья. Врачи собрали кости, всё срослось, но... что-то сломалось внутри меня. Я физически могу играть, пальцы работают, моторика есть. Но я не слышу музыки в себе. Страх ошибки сковал меня. Двадцать лет я не брала в руки смычок. Я стала искусствоведом, чтобы быть рядом с музыкой, изучать ее, но не касаться. Это как жить рядом с любимым человеком и не иметь права обнять его. Пытка.
Степан слушал, глядя на огонь, в котором сгорали березовые угли.
— У меня проще, — сказал он тихо. — Я строил. Всю жизнь строил. Мебель, дома, беседки, людям радость дарил. А потом оказалось, что это никому не нужно. Пластик, ДСП, одноразовые вещи из опилок. Мастерскую мою снесли под парковку, жену схоронил пять лет назад... рак сгорела за месяц. Дети выросли, разъехались, у них свои заботы, свои семьи. Я стал лишним, как старый инструмент, который и выбросить жалко, и работать им нельзя. Как тот шкаф, что дверь закрывал. Но я вот что думаю, Ольга Николаевна... Дерево — оно живое, пока о нем помнят. И человек тоже. Пока ты дышишь — ты не лишний.
Буран стих на пятый день, но сугробы намело такие, что выйти со двора было невозможно. Степан пробивал тоннели в снегу, чтобы добраться до дровяника. Работа над скрипкой подходила к концу. Корпус был собран, отшлифован до зеркального блеска, каждая деталь подогнана с микронной точностью. Настало время лакировки. Это был самый ответственный момент. Лак, который они сварили вместе, споря и экспериментируя, остыл. Он был густым, золотисто-янтарным, с легким красноватым отливом, словно впитал в себя свет заходящего солнца.
Степан нанес первый слой мягкой кистью. Дерево вспыхнуло. Волокна заиграли, приобрели невероятную глубину, словно под поверхностью зажегся внутренний свет.
— Голос ангела, — прошептала Ольга, затаив дыхание, глядя на его работу. — Прадед писал в дневниках про «голос ангела». Он искал этот лак всю жизнь.
Степан наносил слой за слоем, с просушкой, с полировкой пемзой и маслом. Скрипка рождалась на глазах. Она становилась не просто инструментом, а драгоценностью, живым существом, сосудом для звука.
Наконец, все было готово. Лак затвердел, приобретя прочность стекла и мягкость шелка. Степан натянул струны. Колки повернулись с тугим, приятным усилием. Он настроил инструмент щипком — «пиццикато». Звук был чистым, долгим, он висел в воздухе серебряной нитью, не желая затухать.
Степан протянул скрипку и смычок Ольге.
— Ну. Твой черед. Принимай работу.
Ольга отступила на шаг, прижав руки к груди, в глазах плескался панический ужас.
— Нет. Я не могу. Степан Ильич, пожалуйста... Я не играла двадцать лет. Я все забыла. Я испорчу, я оскверню ее фальшью.
— Не испортишь, — твердо сказал Степан, не опуская рук. — Дом ждал сто лет. Прадед твой ждал. Я старался, ночами не спал. Неужели зря?
— Я не могу! — в ее голосе звучали слезы. — У меня руки деревянные, чужие!
— А у меня сердце деревянное было, пока я сюда не приехал, — Степан подошел к ней вплотную, решительно, но бережно вложил скрипку ей в руки. Она была легкой, почти невесомой. — Ты не имеешь права молчать, Ольга. Если музыка есть, она выход найдет. Просто позволь ей. Не думай, просто чувствуй.
Ольга стояла, глядя на инструмент в своих руках, словно на бомбу. Скрипка пахла свежим лаком, лесом, историей и теплом рук Степана. За окном снова начинал подниматься ветер — последний выдох уходящей зимы. Стекла задребезжали. Ольга закрыла глаза. Она вспомнила не холодные залы консерватории, не строгих критиков и не овации. Она вспомнила этот дом, запах пирогов, шершавый язык Рубанка, спокойный, уверенный голос Степана, его руки, пахнущие стружкой.
Она медленно подняла скрипку к плечу. Подбородок привычно лег на подбородник, найдя свою точку опоры. Тело вспомнило. Мышцы, связки, нервы — все встало на свои места мгновенно, как будто не было этих двадцати лет тишины и боли.
Она взмахнула смычком.
Первая нота прозвучала неуверенно, дрожаще, как первый шаг ребенка, как трещина на льду. Но скрипка отозвалась с такой готовностью, с такой нежностью и силой, что Ольга испугалась собственной власти над звуком. Она провела смычком еще раз, увереннее, на выдохе. Звук поплыл, густой, бархатный, наполняя комнату, вытесняя тени по углам, проникая в каждую щель.
Она заиграла. Не гаммы, не заученные этюды. Она играла импровизацию, то, что было сейчас внутри, в душе. Мелодия была тревожной, как вьюга за окном, рваной, потом становилась тише, жалобнее, рассказывая об одиночестве, о потерях, о боли, о годах молчания. Смычок летал, пальцы левой руки бегали по грифу, извлекая звуки, от которых у Степана перехватило горло и защипало в глазах.
Она играла и плакала. Слезы текли по щекам, капали на деку скрипки, но она не замечала, не вытирала их. Это выходила боль, копившаяся годами, черный осадок прошлого. Скрипка пела за нее, кричала за нее, молилась за нее. Это был тот самый «голос ангела» — не сладкий и приторный, а мощный, очищающий, пронзающий душу насквозь.
Степан сидел в углу, на старом табурете, не шевелясь, боясь дышать. Рубанок замер у его ног, навострив уши, шерсть на загривке кота встала дыбом. Степан смотрел на Ольгу — на ее лицо, искаженное вдохновением и слезами, на ее руки, творящие чудо, — и понимал, что пропал окончательно. Он, старый бирюк, привыкший к дереву больше, чем к людям, влюбился. Не как юнец, пылко и бестолково, а как взрослый, побитый жизнью мужчина — тяжело, глубоко и навсегда. Он хотел одного: чтобы эта музыка не кончалась, и чтобы эта женщина никогда не уходила из его дома.
Ольга опустила смычок. Последняя нота затихла, растворилась в треске поленьев в печи, ушла под потолок. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой — не пустой, звенящей, а наполненной смыслом, вибрацией жизни.
Она посмотрела на Степана. Глаза ее сияли сквозь слезы, лицо разгладилось, помолодело лет на десять.
— Она живая, Степан... Она живая.
— Живая, — эхом отозвался он, голос его дрогнул. — И ты живая. И мы... живые.
Прошел месяц. Снег осел, потемнел, превратился в бурные, грязные ручьи, которые весело журчали, сбегая в овраги, смывая следы зимы. Лес наполнился птичьим гомоном, воздух пах мокрой землей, талой водой и просыпающимися почками.
Усадьба преобразилась до неузнаваемости. На окнах висели белые кружевные занавески, на крыльце был выметен каждый уголок, дорожки посыпаны песком. Степан заканчивал беседку в саду — легкую, ажурную, похожую на резной терем, где можно пить чай и слушать лес.
К воротам, разбрызгивая лужи, подъехала машина. Не внедорожник Ольги, а городское такси. Из него вышел молодой мужчина, высокий, чем-то неуловимо похожий на Ольгу, но с озабоченным, напряженным городским выражением лица. Сын.
Ольга вышла к нему навстречу из сада. Она была в простом вязаном кардигане, резиновых галошах, волосы собраны в небрежный пучок, лицо загорело под первым весенним солнцем. Она улыбалась — спокойно и светло.
— Мам? — сын удивленно смотрел на нее, словно не узнавая. — Я думал, я тебя спасать еду. Ты трубку не брала два дня, я уже места себе не нахожу.
— Связь плохая была, вышка после ветра барахлила, — спокойно ответила Ольга, обнимая сына и целуя его в щеку. — Не надо меня спасать, Андрюша. Я спаслась.
Они пили чай в новой беседке. Сын оглядывался, вертел головой, не узнавая мать. Где та нервная, дерганая женщина, которая изводила себя и окружающих последние годы придирками и депрессией? Перед ним сидела спокойная, уверенная хозяйка, полная внутренней силы.
— Так ты возвращаешься? — спросил он, отставляя чашку. — Квартиру я проверил, цветы полил. Там счет за коммуналку пришел...
Ольга поставила свою чашку на стол. Посмотрела на Степана, который в отдалении тесал бревно, стараясь не мешать их разговору, но чутко прислушиваясь. Посмотрела на дом, на лес, стеной стоящий вокруг, на небо.
— Нет, Андрюша. Квартиру... сдавай пока. Или продай, если деньги нужны на ипотеку. Я остаюсь.
— Как остаешься? Здесь? В этой глуши? С ним? — он кивнул в сторону Степана, в его голосе сквозило недоумение.
— С ним. И с собой. У нас тут... мастерская. Мы будем делать инструменты. Я нашла записи прадеда, вернее, мы восстановили уникальные рецепты лаков. Степан — гениальный мастер, у него золотые руки. А я буду заниматься доводкой звука и... играть. Я снова играю, представляешь?
Сын посмотрел на нее внимательно, долго, изучая каждую черточку ее лица. Потом вздохнул, плечи его расслабились, и он улыбнулся — впервые за этот разговор искренне.
— Ты другая, мам. Ты такая... какой я тебя в раннем детстве помню, до аварии. Если ты счастлива — то и слава богу. Я только рад.
Вечер опустился на Сосновый Бор синий, тихий и благостный. В мезонине были открыты окна настежь. Весенний прохладный воздух вливался в комнату, смешиваясь с запахом лака и стружки. Степан стоял у верстака, покрывая первым слоем новую заготовку — на этот раз для альта, заказ на который они уже мысленно обсуждали. Его движения были плавными, скупыми и точными, движениями счастливого человека, нашедшего свое место.
Ольга стояла у окна. Она играла. Простую, светлую мелодию, что-то народное, но в изящной классической обработке. Звук скрипки лился над деревней, улетал к верхушкам сосен, эхом отражался от далекой реки, вплетаясь в шум леса.
Рубанок сидел на подоконнике, жмурился на заходящее солнце и дергал ухом в такт музыке.
Дом, который молчал и умирал сто лет, теперь звучал на всю тайгу. Он стал маяком, свет и звук которого говорили о том, что жизнь продолжается, пока есть руки, способные трудиться, и сердца, способные любить и слышать музыку друг друга.
Счастье — это ведь не когда все идеально, гладко и по плану. Счастье — это когда твоя мелодия, пусть даже сбивчивая поначалу, вдруг совпадает с мелодией того, кто рядом, и вместе они рождают гармонию, от которой расцветает даже старое, засохшее дерево.