Глава 17
Ночь дежурства выдалась относительно спокойной, что было почти хуже бури. Тишина больничных коридоров давала слишком много пространства для мыслей. Мыслей о смехе в мастерской. О её словах про «душно». О том, как легко было говорить с ней о вещах, о которых он молчал годами.
Под утро, сидя за чашкой чёрного как смоль кофе в ординаторской, он получил сообщение. Не текст, а фотографию. На ней — разворот того самого журнала. Правая страница всё ещё была покрыта бурыми разводами, а левая — уже чистая, с чёткими, чуть потускневшими буквами и ясным рисунком той самой шляпки. Подпись:
Ника: Первая победа. Споры капитулировали. Страница выживет.
Он смотрел на фото, на этот крошечный островок порядка, отвоёванный у хаоса. Безотчётная улыбка тронула его губы. Он ответил:
Александр: Поздравляю. Выглядит как успешная операция. Каков прогноз?
Ника: Осторожный, но оптимистичный. Ещё неделя карантина, потом можно будет начинать восстанавливать утраты бумаги. Как твое дежурство?
Александр: Тихое. Скучаю по драме.
Ника: Не завидуй. Моя драма вонючая и требует перчаток. Выспись.
Он отложил телефон. Этот обмен был... нормальным. Слишком нормальным для их условленного «делового» тона. В нём была лёгкость, которая пугала своей естественностью.
Через несколько дней их ждало очередное мероприятие — день рождения коллеги Сани, профессора-кардиолога на пенсии. Собирался весь цвет медицинской элиты. Идти нужно было обязательно.
Вечером, помогая Нике выбрать платье (точнее, одобрив её выбор тёмно-синего фасона, который она уже положила на стул), он неожиданно сказал:
— Там будет много разговоров о медицине. Может затянуть. Если будет скучно, подавай знак.
— Какой? — она скептически подняла бровь, застёгивая серьгу. — Сигнал дымом? Потеря сознания?
— Скажешь, что тебе нужно проветриться. Я выйду с тобой.
— Это не вызовет подозрений?
— Наоборот. Со стороны это будет выглядеть, как будто мы не можем и минуты друг без друга, — он поправил манжет. — Романтично и в рамках легенды.
— Цинично и практично, — поправила она, но кивнула. — Ладно. Договорились.
Вечеринка проходила в огромной квартире профессора, заставленной книгами и старыми медицинскими инструментами. Воздух гудел от разговоров об инновационных стентах, курсах валют и проблемах с ремонтом в загородных домах.
Ника, как и договаривались, первые полчаса держалась рядом с ним, изображая почтительное внимание к разговорам, которые ей, очевидно, были безразличны. Потом её оттянула жена профессора — поговорить об «интересной работе с книгами». Саня наблюдал за ней краем глаза. Она улыбалась, кивала, но её взгляд периодически блуждал по комнате, останавливаясь на старинном глобусе в углу или на портрете какого-то сурового мужчины в золочёной раме.
Через час он почувствовал лёгкое прикосновение к своему локтю.
— Всё, — тихо сказала она. — Если я ещё раз услышу про преимущества биорастворимых стентов, я начну выть. Можно проветриться?
— Конечно.
Они извинились перед собеседниками и вышли на просторный балкон, заставленный ящиками с зимующей геранью. Холодный воздух обжёг лёгкие, но был невероятно свеж после духоты гостиной.
— Боже, — выдохнула Ника, прислоняясь к перилам. — Как ты это выдерживаешь? Это же пытка монологами.
— Привык. Часть профессии. А что, с женой профессора было неинтересно?
— Она три раза повторила историю о том, как её прадед лечил какого-то князя травами. Очень мило, но сюжет не развивается, — Ника обернулась к нему, и лунный свет падал на её лицо. — А знаешь, что самое забавное? Я сейчас смотрела на того мужчину на портрете в позолоченной раме.
— Это основатель одной из первых частных клиник в Москве. Большой чудак, кстати.
— Вижу. У него глаза, как у фанатика. Но не это. Я смотрела на раму. Она XIX века, лепнина частично отбита, позолота слезает. И я ловила себя на мысли, что хочу её снять со стены, положить на стол и... исправить. Починить то, что сломано. Даже у этого самодовольного старика на портрете.
Саня смотрел на неё. Она говорила о своей работе с тем же одержимым блеском в глазах, с каким он мог говорить о сложной операции.
— Ты никогда не выключаешься, да?
— А ты? — парировала она. — Ты сейчас смотришь на меня и, наверное, отмечаешь бледность кожи и лёгкую тахикардию по пульсации на шее. Профессиональная деформация.
Он улыбнулся — на этот раз вполне отчётливо.
— Попался. Да, отмечаю. Устала. И тебе пора спать.
— Ага, только представь их лица, если мы свалим сейчас, через сорок минут после прихода, — она покачала головой. — Придётся терпеть. Ради легенды.
— Ради легенды, — повторил он. И вдруг, движимый импульсом, которого не было в сценарии, снял свой пиджак и накинул ей на плечи. — Холодно.
Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Пальцы вцепились в подкладку пиджака, ещё хранившую тепло его тела.
— Спасибо, — тихо сказала она, не глядя на него.
— Не за что, — он тоже отвернулся, глядя на огни города. — Это... практично. Больная реставратор на балконе — тоже угроза проекту.
Она тихо рассмеялась.
— Всегда найдёшь рациональное объяснение.
— Стараюсь.
Они простояли так ещё несколько минут в молчании, но оно уже не было неловким. Оно было общим. Общей усталостью от чужих слов, общим пониманием абсурда ситуации, общим... почти миром.
Когда они вернулись в гостиную, пиджак остался на её плечах. Никто не прокомментировал это вслух, но Саня заметил, как его мать, сидевшая в кресле в углу, перевела взгляд с Ники в его пиджаке на него самого. И в её глазах, всегда таких аналитических, мелькнуло нечто новое — не одобрение и не оценка, а пристальное, заинтересованное любопытство. Как будто она увидела в их картине новый, неучтённый штрих. И этот штрих её заинтриговал.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶