Готлиб Ронинсон: Человек, которого не заменит никто
Он не играл героев. Ему не доставались роли романтических любовников или суровых командиров. Его удел — прохожие, соседи, бухгалтеры, случайные пассажиры в аэропорту. Но стоило ему появиться на экране — даже на несколько секунд, даже без слов, — как фильм обретал объем. Зритель забывал, что смотрит кино. Ему казалось, что он подсмотрел живую жизнь.
Готлиб Ронинсон — актёр, чье лицо знала вся страна, но имя помнят только истинные ценители. Он был гением второго плана, человеком-эпизодом, который превращал эпизод в событие.
🎭 Таганка: дом на всю жизнь
В 1946 году молодой актер, выпускник Щукинского училища, пришел в Московский театр драмы и комедии. Тогда никто не знал, что этому театру суждено стать легендой, а ему — служить в нем до последнего вздоха.
Когда в 1964 году театр возглавил Юрий Любимов, началась эпоха «Таганки». Ронинсон органично вписался в этот безумный, гениальный, бунтарский мир. Он играл все: богов и шутов, женщин и стариков, Дожа Венеции и старого лакея Фирса в «Вишневом саде».
Но две роли стали особенными.
В легендарном спектакле «Мастер и Маргарита» он выходил на сцену дважды. Сначала — конферансье Жорж Бенгальский, которого разрывает толпа, а затем — дядя Берлиоза Максимилиан Поплавский, примчавшийся в Москву за наследством. Два совершенно разных человека. Два точных, филигранных портрета.
45 лет на одной сцене. Это не просто преданность профессии. Это судьба.
Отрывок их Х/Ф "12 стульев" — Кислярский, председатель одесской бубличной артели «Московские баранки»
🎬 Кино: 15 секунд славы — и вечность
В кино Ронинсона звали редко. Но запоминали навсегда.
1966. «Берегись автомобиля».
Он — Яков Михайлович, начальник Деточкина. Строгий, брюзгливый, с вечной сигаретой в зубах. Всего несколько сцен. Но без него картина потеряла бы важный нерв — ту самую советскую бюрократическую повседневность, из которой Деточкин так отчаянно пытался вырваться.
1968. «Зигзаг удачи».
Зяпа, муж Лидии Сергеевны, рентгенолог. Маленький, суетливый, с вечно обиженным лицом. Его реплики разошлись на цитаты у тех, кто умеет слышать тихий юмор.
1971. «12 стульев».
Кислярский, председатель одесской бубличной артели «Московские баранки». «Я не мальчик, я — председатель!» — это он. Роль, сыгранная с одесским темпераментом и абсолютным знанием человеческой природы.
1975. «Ирония судьбы, или С лёгким паром!».
Пассажир из Красноярска. Тот самый, с белыми бахилами на ногах, который сидит в аэропорту и ждет посадки на самолет. У него нет имени. Но его узнают все. Эта роль — чистый Ронинсон: узнаваемый, естественный, родной.
1975. «Афоня».
Архимед, сотрудник планетария. Чудаковатый астроном, ушедший в мир звезд от советской реальности. Казалось бы, крошечный эпизод. Но без него образ Борщова был бы неполным.
И еще десятки ролей: парикмахер, аптекарь, сосед, гость на свадьбе, пациент стоматолога, контролер в трамвайном парке. Он был везде. Он был никем. Он был незаменим.
🎨 Амплуа: «некрасивый человек»
Ронинсон принадлежал к редкой породе актеров, которые не боялись быть некрасивыми. Он не гримировался под красавцев, не искал роли, которые облагораживают внешность. Он шел от обратного — от фактуры, от лица, от фигуры.
Его герои — маленькие люди большого советского мира. Бухгалтеры, инженеры, лаборанты, провинциальные актеры. Они не меняют историю, не совершают подвигов, не произносят пафосных монологов. Они просто живут. Ошибаются, суетятся, обижаются, мечтают о лучшем.
И в этом — весь Ронинсон.
Он умел видеть трагическое в комическом. Его смешные персонажи всегда чуть-чуть несчастны. А несчастные — чуть-чуть смешны. Это и есть жизнь. Без прикрас, без героизации, без дешевой жалости.
🕯️ Одиночество гения
При внешней узнаваемости и всесоюзной славе Ронинсон был человеком глубоко одиноким.
Он не создал семьи. До самой смерти матери жил с ней в крошечной квартире на Крымском Валу. После работы возвращался домой, закрывал дверь — и начиналась другая жизнь, скрытая от посторонних глаз.
Коллеги вспоминали: он был замкнут, мало с кем сходился близко. Его лучшими собеседниками были книги и пластинки. А еще — роли, которые он носил в себе до самого выхода на сцену.
С детства его преследовала эпилепсия. Приступы могли случиться в любой момент, даже во время спектакля. Он научился жить с этим, скрывать от зрителей то, что нельзя скрыть. Но болезнь отнимала силы.
Он знал, что уйдет рано. За несколько лет до смерти заказал себе могильную плиту — с датой рождения и пустым местом для даты смерти. Эта плита стояла в его комнате. Он привык к ней, как привыкают к неизбежному.
🕊️ Уход на сцене
25 декабря 1991 года в Театре на Таганке давали «Мастера и Маргариту». Ронинсон должен был играть Поплавского.
Он не пришел.
Коллеги, встревоженные молчанием, отправились к нему домой. Дверь была не заперта. Валерий Погорельцев вспоминал: «Войдя в квартиру, мы стали свидетелями жуткой картины: Ронинсон с красным лицом лежал посреди комнаты на ковре, из его разжатого кулачка выкатилась маленькая жёлтая таблетка».
Инсульт оборвал жизнь артиста за несколько часов до спектакля. Ему было 75 лет.
Похоронили его на Введенском кладбище, рядом с матерью. Той самой, ради которой он так и не создал свою семью.
А через несколько дней соседи начали растаскивать его квартиру. Исчезла коллекция алкоголя, кассетные магнитофоны, телефоны, фотоаппараты. Люди, которых он заставлял смеяться с экрана, делили его вещи, даже не дождавшись сорокового дня.
🌟 Феномен Ронинсона: больше чем актер
1. Отсутствие амплуа. Он играл все и всех — мужчин, женщин, богов, чертей, стариков, чиновников. Его диапазон простирался от гротескной комедии до высокой трагедии. При этом он никогда не казался фальшивым.
2. Экономия средств. Ронинсон не играл — он существовал в кадре. Никакого пережима, никакой «актерской игры» с большой буквы. Только тихая, точная, филигранная правда.
3. Народное признание без народного звания. Народным артистом СССР он так и не стал. Успел получить звание народного артиста РСФСР всего за два года до смерти. Но народ любил его задолго до официальных регалий.
4. Одиночество как судьба. Он был окружен миллионами зрителей — и совершенно один. Эта внутренняя пустота, которую он никогда не демонстрировал, возможно, и была источником его гениальности.
🎞️ Наследие
Сегодня, пересматривая старые советские фильмы, мы ловим себя на мысли: «А, это же тот самый!»
Тот самый, который сидел в аэропорту с бахилами. Тот самый, который кричал «Я не мальчик, я — председатель!». Тот самый, который играл настройщика, аптекаря, парикмахера, бухгалтера.
Готлиб Ронинсон не ушел. Он остался в каждом фильме, в каждом эпизоде, в каждой секунде экранного времени, которую ему подарили режиссеры.
Он — вечный пассажир, ожидающий своего рейса. И рейс этот длится уже третью вечность.
Его нет на свете 35 лет. Но стоит включить «Иронию судьбы» — и вот он, сидит в кресле, смотрит усталыми глазами и молчит. А мы все понимаем без слов.
Потому что Ронинсон — это не актер. Это увеличительное стекло, через которое эпоха разглядела саму себя.
Маленькую. Суетливую. Нелепую. Бесконечно родную.