Глава 16
На следующий день в мастерской пахло не пылью и клеем, а чем-то резким, химическим. Ника, в старом халате и защитных очках, с помощью пульверизатора обрабатывала разворот журнала, закреплённый на вакуумном столе.
— Это что? — спросил Саня с порога, снимая куртку.
— Карантин, — ответила она, не отрываясь от работы. Голос был ровным, деловым. Никаких следов вчерашнего волнения. — Споры плесени. Нужно нейтрализовать, иначе она съест не только этот журнал, но и перекинется на другие материалы. Опасная штука.
Он подошёл ближе, но не слишком, наблюдая за её точными движениями.
— Как определяешь, что именно нужно?
— Опыт. Анализ. Иногда приходится действовать почти наугад, как антибиотик широкого спектра назначать, — она на мгновение взглянула на него. — Только тут нельзя взять пробу на посев. Решаешь на месте и несешь ответственность.
— Знакомо, — кивнул он, прислонившись к столешнице. — Только у меня пациент может пожаловаться, если что-то пойдёт не так.
— А мои молчат, — она выключила пульверизатор и сняла очки. Лицо было усталым, но сосредоточенным. — Так что вся ответственность — на мне. И сожаление, если ошиблась.
Они помолчали. В воздухе висели невысказанные слова о вчерашнем дне.
— Спасибо, что не стал вчера расспрашивать дальше, — вдруг сказала она, протирая руки специальной салфеткой. — Про Влада. Мне было... неприятно.
— Я заметил, — осторожно сказал он.
— Он был прав в одном, — она отвернулась, убирая инструменты. — Я и правда ревела над той Библией. Мне было девятнадцать, и это была первая серьёзная работа, которую у меня забрали и отдали сыну декана. Я думала, мир рухнул. Сейчас смешно.
— Не смешно, — тихо возразил Саня. — Первая серьёзная потеря — она всегда болезненна. Даже если потом понимаешь, что это была ерунда.
Она обернулась, изучая его лицо.
— У тебя тоже было? Первая серьёзная потеря?
Он вздохнул, глядя в окно, за которым копошился серый московский двор.
— Первый пациент, которого не смог спасть. Мальчик, двенадцать лет. Врождённый порок сердца, операция была почти безнадёжной, но шанс был. Не срослось. — Он говорил монотонно, как зачитывал историю болезни. — После этого я неделю ходил как в воду опущенный. Потом понял, что если буду так реагировать на каждый провал, сойду с ума. Надел... эту шкуру.
— Шкуру циника, — закончила она.
— Да. Она защищает. Но иногда кажется, что и душит.
Он сказал это и сам удивился. Эти слова он не произносил вслух никогда. Даже самому себе.
Ника подошла к маленькому холодильнику в углу, достала две банки с холодным чаем, протянула одну ему.
— Защищает, — согласилась она, откручивая крышку. — Моя тоже. После той истории с Библией и Владом я решила, что больше никогда не позволю никому увидеть, как мне что-то небезразлично. Стала Никой — колючей, саркастичной, недоступной. Работает. Но да, иногда... душно.
Они пили чай, стоя в разных концах мастерской, но ощущение было, будто они сидят у одного костра в холодной, враждебной пустыне.
— Как ты думаешь, — начала она, глядя на банку в руках, — мы бы стали такими... циниками, если бы не наша работа? Если бы мы, например, продавали что-нибудь веселое? Мороженое или воздушные шарики?
— Вряд ли, — он позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку. — Хотя... представь: «Вам этот шарик с гелием? Извините, у него срок годности истёк, он скоро сдуется и принесёт разочарование вам и вашим детям. Может, вообще воздержитесь от покупки?»
Она фыркнула.
— А я: «Эта книга для вас? Вы уверены? Вы же даже читать не умеете, судя по тому, как вы держите её грязными руками. Идите лучше телевизор смотрите».
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Коротко, тихо, но искренне. Это был смех не над кем-то, а над собой, над абсурдностью своих же защитных механизмов.
Смех стих. Саня поставил банку на стол.
— Значит, мы оба в своих крепостях. Со рвами и подъёмными мостами.
— Да, — она кивнула. — И очень умело имитируем нормальную жизнь на развалинах, чтобы нас не приняли за сумасшедших отшельников.
— Наша игра... — начал он.
— ...оказалась самой лёгкой частью, — закончила она за него. — Потому что она — всего лишь продолжение нашей обычной жизни. Притворяемся «нормальными» для чужих. А для себя мы уже давно притворяемся... не знаю, кем. Тем, кого не может ранить.
Он подошёл к её столу, к тому самому журналу. На обработанной странице угадывались контуры дамской шляпки 1913 года.
— И что с этим делать? — спросил он, указывая на журнал, но глядя на неё.
— Лечить. Терпеливо. Страницу за страницей, — она пожала плечами. — Другого выхода нет. Или бросать, признавать поражение.
— В моей практике это называется паллиативной помощью, — сказал он. — Когда вылечить нельзя, но можно облегчить, дать достойно дожить.
— Примерно так, — она вздохнула. — Грустная аналогия, доктор.
— Зато честная.
Он взял свою куртку.
— Мне пора. Сегодня ночное дежурство.
— Удачи, — сказала она, и в этом обыденном пожелании прозвучала тёплая, человеческая нота, которой раньше не было. — И... спасибо. За то, что был рядом вчера. Даже если это была просто часть легенды.
— Да, — сказал он, уже в дверях. — Просто часть легенды.
Но, спускаясь по лестнице, он думал не о легенде. Он думал о том, что впервые за долгие годы кто-то увидел не просто шкуру циника, а человека под ней. И не отвернулся. И это было страшнее и прекраснее любой игры.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶