Прошло четыре года.
Если бы кто-то посмотрел на их жизнь со стороны, то решил бы, что это родные бабушка и внучка. Но это было нечто большее. Это был симбиоз двух одиночеств, которые сложились в одну крепкую семью.
Маша не стала нахлебницей. Наоборот. Характер у неё оказался стальной, закаленный в боях с «родней». Она поступила в медицинский колледж, как и мечтала. Днем училась, вечером подрабатывала санитаркой в больнице, а по выходным мыла полы в аптеке.
Каждую копейку она несла в дом.
— Нина Михайловна, вот за коммуналку, — клала она деньги на кухонный стол. — А это на продукты. Я курицу купила и творог, вы же любите сырники.
— Машенька, да зачем? — отмахивалась Нина. — Тебе одеться надо, молодая же.
— Одежда подождет, — улыбалась Маша. — А кушать надо хорошо. Вы вон бледная какая.
Быт наладился сам собой. Утром Маша убегала на учебу, а Нина Михайловна готовила обед. В квартире теперь пахло не одиночеством и лекарствами, а сдобой, борщом и чистотой. Вечерами они смотрели сериалы или просто разговаривали. Дуся, наглая рыжая морда, спала то у одной в ногах, то у другой, справедливо считая, что теперь у неё двойной паек ласки.
Родители Маши пару раз пытались ломиться в дверь, требуя «поговорить с дочерью» (читай — выпросить денег). Но Нина Михайловна, женщина в быту мягкая, в такие моменты превращалась в скалу.
— Нет её, — говорила она через закрытую дверь ледяным тоном. — И не будет для вас. Уходите, пока участкового не вызвала.
И они уходили. Им было проще найти бутылку, чем бороться за ребенка, который перестал быть удобным.
Самое удивительное, что изменения коснулись и Марины. Родная дочь, приезжая теперь в гости, видела, что мать не одна. Что у неё есть опора. Возможно, это укололо её совесть, а может, просто жизнь начала налаживаться. Марина закрыла часть кредитов, стала спокойнее. Она перестала просить деньги и начала привозить подарки.
Марину и Машу Нина Михайловна в шутку называла «старшая» и «младшая». Ревности не было. Марина видела, как Маша ухаживает за матерью, как моет окна, как бегает в аптеку, и испытывала только облегчение. С неё сняли груз повседневной заботы, и она была за это благодарна.
— Мам, ты прям расцвела, — говорила Марина, приезжая на Пасху. — И давление, говоришь, не скачет?
— Так Маша следит, — хвалилась Нина. — Она же медик теперь. Уколы ставит, как богиня. Рука легкая.
Но жизнь не стоит на месте. Время шло, и Маша встретила парня.
Игорь был хорошим. Серьезный, немногословный, работал автомехаником. Нина Михайловна наблюдала за ними с балкона, когда он провожал Машу до подъезда, и сердце её сжималось от тревоги. Она понимала: это неизбежно. Птенец вырос. Сейчас она улетит, и тишина снова вернется в квартиру.
Предложение Игорь сделал красиво, с кольцом и цветами. Маша прибежала домой счастливая, с горящими глазами.
— Тетя Нина! Я выхожу замуж!
Нина Михайловна улыбнулась, обняла её, а сама подумала: «Ну вот и всё. Отвоевали».
Сборы были недолгими. Игорь уже снял квартиру, они планировали ипотеку. Нина Михайловна достала из шкафа комплект постельного белья — новый, в упаковке, который берегла «на особый случай». Отдала набор полотенец, кое-какую посуду. Посильная помощь, но от чистого сердца.
В день переезда Маша суетилась, собирая вещи в ту же самую сумку (теперь уже с починенной ручкой) и в новые коробки.
— Ну, с богом, — сказала Нина Михайловна, стоя в прихожей. Голос предательски дрогнул. — Живите дружно. Уступай мужу, но себя не теряй.
Маша посмотрела на неё. Поставила коробку на пол. Подошла и крепко обняла.
— Тетя Нина, вы чего меня хороните? — прошептала она в плечо. — Я же не на Луну лечу. Мы в соседнем районе жить будем.
— Ну, у вас своя семья теперь... — шмыгнула носом Нина.
— Вы и есть моя семья, — твердо сказала Маша. — Вы меня спасли. Я этого никогда не забуду. И не надейтесь от меня отделаться.
И она сдержала слово.
Страхи Нины Михайловны оказались напрасными. Маша не исчезла. Каждые выходные, в субботу или воскресенье, раздавался звонок в дверь. На пороге стояла Маша, иногда с Игорем, и в руках у них обязательно был торт или пакет с продуктами.
— Мы на чай! — заявляла она. — И я там, кстати, борщ сварила, банку привезла, попробуйте, я по вашему рецепту делала.
Они сидели на той же кухне. Пили чай из старых чашек. Дуся терлась об ноги Игоря, выпрашивая колбасу. И Нина Михайловна слушала рассказы о работе, о планах на ремонт, о том, как они выбирали обои.
В один из таких вечеров, когда Маша уже ушла, а Нина Михайловна мыла посуду, позвонила Марина.
— Мам, привет! Как ты? Я тут подумала... У меня отпуск через месяц. Может, я приеду? На недельку? Сходим в парк, погуляем.
— Приезжай, дочка, — улыбнулась Нина. — Конечно, приезжай. Мы с Машей пирогов напечем.
Она положила трубку, вытерла руки полотенцем и посмотрела в окно. На улице снова шел дождь, но в квартире было тепло и светло. Нина Михайловна взяла на руки кошку, погладила мягкую шерсть.
Она чувствовала себя абсолютно, невероятно богатой женщиной. У других и одной-то дочери нет, или отношения такие, что хоть волком вой. А у неё — две. Одна по крови, другая по душе. И обе устроены, обе счастливы. И главное — она сама больше не одинока.
— Ну что, Дуся, — сказала она кошке. — Жизнь-то, оказывается, только начинается. Ставь чайник.
Кошка мурлыкнула в ответ, соглашаясь.
