На остановке уставшая женщина отказывает парню, который просит всего сто рублей на еду. Через минуту он вручает iPhone школьнику рядом — это был социальный эксперимент. Видео разлетается по сети, и в комментариях её начинают травить: жадная, завистливая, бесчувственная. Никто не знает, что у неё треснутый телефон, задерживают зарплату и мама, которой нужны лекарства. А главное — никто не видит, что настоящая доброта не снимается на камеру.
Доброта под прицелом
Вечер был холодный, мокрый, тот самый февральский, когда уже темно в шесть, а фонари на остановке светят тускло, как будто им самим лень гореть.
Я стояла, прижав сумку к груди, и мечтала только об одном — добраться до дома, скинуть ботинки и рухнуть на диван. Смена в клинике выдалась адская: четырнадцать часов на ногах, три истерики от пациентов, один врач в отпуске, а второй — в настроении всех ненавижу.
Зарплату, несмотря на мой тяжёлый труд, задерживали уже третий месяц. Я экономила на всём: кофе из дома в термосе, обед — вчерашняя гречка, новые колготки — уже третий раз заштопанные. В общем, та ещё жизнь!
На остановке человек десять. Все молчат, оно и понятно: каждый плыл в своём пузыре усталости. Рядом со мной мальчишка лет четырнадцати, в огромной куртке с чужого плеча, в наушниках, но музыка, похоже, уже не играет — просто привычка держать их в ушах. Напротив — женщина с двумя пакетами из Пятёрочки, судя по виду, тоже после работы.
И тут подбегает он.
Лет двадцать, может двадцать один, двадцать два. Чистая белая куртка Canada Goose (я такие в интернете видела), кроссовки без единого пятнышка грязи, волосы уложены, будто только из барбершопа. В руках телефон, но не снимает ничего — просто держит, как будто это продолжение руки.
— Тётя, — говорит он мне, улыбаясь так вежливо, что аж зубы блестят, — у вас не будет хотя бы сто рублей? На покушать. Или хотя бы на чай-кофе. Я вот деньги забыл и капец проголодался...
Я замерла.
Тётя. Мне тридцать пять. Не молодуха, конечно, но и не тётя. Особенно от такого ухоженного мальчика, у которого даже ногти блестят, будто их полировали.
Я посмотрела на него внимательно. Часы на руке — не подделка, запах парфюма дорогой, взгляд не голодный. Глаза живые, хитрые. Не бомж, не наркоман, не потерявшийся студент. Совсем другой тип.
— Ты не выглядишь человеком, которому нужны от меня сто рублей, — сказала я спокойно.
Он чуть прищурился, но улыбка осталась.
— Ну мало ли… Всякое бывает. Даже сто рублей не найдётся?
В голосе появилась лёгкая насмешка, будто я уже провалила какой-то тест.
— Нет, — ответила я. — К сожалению.
Он пожал плечами, как будто и ожидал этого. Повернулся к мальчишке рядом со мной.
— Братишка, а у тебя будет сто рублей? На еду, очень надо.
Мальчик вытащил из кармана мятую сотку, протянул без слов. Даже наушники не снял.
Парень в белой куртке вдруг заулыбался шире, достал из внутреннего кармана новенький iPhone в коробке и протянул мальчишке.
— Это социальный эксперимент, брат. Ты — добрый, ты помог. Вот твои сто рублей обратно, а это тебе — за человечность. Пользуйся.
Мальчишка вытаращил глаза, начал что-то мямлить, но коробку взял крепко, будто боялся, что сейчас отберут.
А я стояла и чувствовала, как внутри всё сжимается.
Телефон. Мой собственный уже полгода жил своей жизнью: экран треснутый, батарея держала меньше часа, камера не фокусировалась, приложения вылетали.
Я то копила на новый, но каждый месяц эти деньги уходили на что-то другое: коммуналку, еду, лекарства маме. И вот он — прямо передо мной, новенький, блестящий. Тот, который мог бы быть моим. Если бы я дала сто рублей.
Парень в белой куртке повернулся ко мне, подмигнул и тихо, почти ласково, сказал:
— Видите? Доброта всегда вознаграждается.
Потом они оба ушли — мальчишка с коробкой и парень с телефоном в руке, уже снимая что-то на камеру.
Я доехала домой. Включила свет, села на кухне в пальто и долго смотрела в одну точку. Зависть — гадкое чувство, липкое. Оно сидело во мне, как ком в горле.
Не потому что я хотела отобрать телефон у ребёнка. А потому что понимала: я могла быть на его месте. Могла. Но не стала.
Через неделю я случайно наткнулась на видео.
ТикТок, миллион двести просмотров. Знакомая остановка, знакомый вечер, знакомое лицо. Моё.
Когда люди думают только о себе — это не хорошо, — гласила подпись.
Камера красиво показывала, как я холодно отказываю, как мальчик даёт деньги, как я потом стою с каменным лицом и с чувством горького сожаления смотрю на ту злорадную коробку с айфоном.
Только вот ракурс был такой, что моя усталость, моя заштопанная куртка, мои треснувшие ботинки — всё это осталось за кадром. Осталось только лицо, на котором написано: жадная, пожалела сто рублей и осталась без новенького телефона.
Комментарии текли рекой.
«Вот из-за таких и мир плохой»
«Жадность — страшный грех»
«Женщина, тебе не стыдно? Ребёнок помог, а ты нет»
«Зависть в глазах прям читается, фу»
«Карма вернётся, не сомневайся»
«Надо быть добрее, и тебя тоже вознаградят»
Я пролистывала и чувствовала, как горят щёки. Они не знали ничего. Ни про задержку зарплаты, ни про маму с гипертонией, ни про то, что я уже полгода не могу позволить себе даже новые носки. Им было достаточно две минуты видео, чтобы вынести мне жестокий приговор.
Потом я узнала больше. Мальчик, который получил телефон, знал о съёмке. Он был в доле. Просто хороший актёр с милым лицом. А парень в белой куртке — популярный пранкер с двумя миллионами подписчиков. Для них это был очередной социальный эксперимент.
Контент. Просмотры. Реклама. Деньги.
А я — просто удачный дубль. Злая тётя, которая якобы всё испортила, а на деле принесла миллион просмотров.
Я удалила тикток с телефона. Не хотела видеть себя в таком свете. Устала от того, что каждый знакомый пересылал мне то видео.
Потом скачала обратно — и снова удалила. Написала в директ тому парню: без лишних слов попросила убрать видео или хотя бы вырезать моё лицо. Ответа не было. Через три дня пришло уведомление: «пранкеры не обязаны отвечать на нытьё неудачников».
Я сидела на той же остановке через две недели. Тот же фонарь, тот же холод. Только теперь я смотрела на людей по-другому. Каждый, кто проходил мимо, мог быть с камерой. Каждый, кто попросит помощи, мог играть роль. А я — снова стать отрицательной героиней чужого сюжета.
Автобус приехал. Я села у окна, достала свой старый, треснутый телефон, включила музыку в наушниках.
Да пусть снимают свои пранки. Пусть ставят лайки и пишут гадости. Пусть зарабатывают на чужих лицах и чужом горе.
А я просто дальше поеду домой. Усталая, но своя, настоящая. У меня есть доброта, поверьте мне. И никакая камера этого у меня не отберёт!