— Это мой дом, поняла?! — Артем сказал это не криком даже, а таким тоном, каким обычно говорят: «пакет на кассе нужен?» — только вместо пакета у него в руках была власть. — И всё, что в нём стоит, — моё. И комод тоже. И ты — в том числе, если уж на то пошло.
Елена моргнула, будто ей в лицо брызнули водой. Пальцы по инерции продолжали щёлкать по мышке — она закрывала ведомость, но цифры расползались, как тараканы.
— Ты сейчас серьёзно? — медленно спросила она. — «Ты — в том числе»?
Артем стоял в дверях комнаты, опираясь плечом о косяк. На нём была та самая домашняя футболка с едва заметной дырочкой у горловины — дырка появилась ещё зимой, но Артем считал, что «дома можно и так», а вот если Лена надевала старый свитер, он делал лицо адвоката на процессе: «ну, это вообще-то не женственно».
— Лен, не начинай. У меня голова раскалывается. Я завтра в арбитраже с утра, у меня миллион дел. А ты… — он кивнул в сторону её монитора. — Ты просто сидишь.
— Я не «просто сижу». Я работаю.
— Да брось. Работает она… — он усмехнулся. — Твои сводки — это не работа. Это… ну… счетоводство.
Елена на секунду закрыла глаза. Внутри всё сжалось, как створка раковины, которую пытаются захлопнуть ногой.
— Я, между прочим, на этом «счетоводстве» половину нашего быта тяну, — тихо сказала она. — И кредиты. И кружки Мити. И продукты. И…
— Ой, понеслось. — Артем закатил глаза. — Ты опять про финансы. Как будто я не мужчина.
— А как будто ты — начальник департамента моей судьбы.
Он сделал шаг вперёд, медленно, будто проверял, насколько далеко она отступит.
— Мама приезжает на выходные. Ты помнишь?
— Помню, — сказала Елена и снова открыла глаза. — Очень хорошо помню.
— Значит так. — Артем поднял палец, как на совещании. — Комнату освободи. Комод этот… — он махнул рукой в сторону. — Комод убери. Куда хочешь. На свалку, на дачу, в антикварную лавку скорби. Мне без разницы.
— Я его никуда не уберу, — спокойно сказала Елена.
Тишина стала густой. Где-то на кухне клацнул чайник: он ещё позавчера начал «свистеть не по-старому», но Артем сказал: «потом разберёмся». Потом, как обычно, не наступало.
— Что значит «не уберу»? — спросил он. — Ты меня не расслышала?
— Расслышала. Я сказала: не уберу.
Артем улыбнулся. Недобро. Профессионально.
— Лен, давай без балагана. Это просто мебель.
— Это не «просто мебель». Это бабушкин комод. Это мои вещи. Мои документы. Фотографии. Блокноты. Всё, что ты называешь «хламом», но почему-то выкинуть хочешь именно ты.
— Потому что он громоздкий. Потому что он загромождает. Потому что мама будет ночевать в комнате, а не среди твоих архивов «я в восьмом классе поссорилась с подругой». Всё.
Елена вдруг поняла: он говорит «мама» так, будто это постановление. Как будто приезд матери — не визит, а ревизия. И всё должно быть по регламенту, а регламент всегда составлен не ею.
— Может, ей гостиницу? — ровно предложила она. — Тут правда тесно. Митя с уроками, ты с работой, я с работой…
Артем замер на секунду, словно она предложила поселить мать в хостел.
— Ты серьёзно? — сухо спросил он. — Маму — в гостиницу? В нашей семье так не принято.
— В нашей семье, — медленно произнесла Елена, — ещё и общаться принято нормально. Без «ты у меня тут кто».
— Ты опять всё искажаешь.
— А ты опять всё приватизируешь.
Он резко шагнул к комоду, дернул ящик — тот скрипнул, будто возмущался.
— Завтра этого здесь не будет, — бросил Артем, не глядя на неё. — Я решил.
И вышел, хлопнув дверью так, что дрогнула рамка с Митиной грамотой «за старание».
Елена осталась одна. Экран светился пустым бланком. В комнате пахло кофе и старым лаком — комод всегда пах так, словно в нём живёт другое время, из прошлого, где никто не орёт «моё».
Она подошла, провела ладонью по тёмной лакированной поверхности. Комод был тяжёлый, с фигурными ручками, со следами времени — от жизни, не от небрежности. Внутри лежали её тетради, детские поделки Мити, открытки, которые она когда-то хранила и не выбросила. Там была её память — и, смешно сказать, её гордость тоже.
— Я что, правда дошла до того, что цепляюсь за комод? — прошептала она сама себе.
И тут же ответила мысленно: «Нет. Ты держишься за себя. Просто комод — это видимое».
Ночью она не спала. То слушала, как Артем ворочается в спальне, то представляла приезд свекрови — Маргариты Васильевны, женщины с интонацией, будто она вечно слегка недовольна освещением и окружающими. Маргарита Васильевна умела входить в квартиру так, как входят ревизоры: «ну-ка глянем».
Последний её визит закончился тем, что она назвала Лену «неряхой» из-за того, что у герани осыпались бутоны. Герань, к слову, выжила. Лена — не очень.
К утру в голове созрел план. Не «отомстить». Не «закатить скандал». План был проще и страшнее: перестать быть покладистой.
Она встала раньше, сварила кофе. Посмотрела на себя в зеркало: лицо обычное, даже утомлённое, но глаза — как будто чужие. Или наоборот — впервые свои.
Артем сидел на кухне, листал телефон.
— Артем, — сказала Елена.
— М?
— Раз комод тебе мешает… может, я тоже мешаю?
Он даже не поднял головы.
— Лен, не устраивай мелодраму с утра.
— Я не устраиваю. Я уточняю. Ты вчера сказал, что здесь всё твоё. Я хочу понять — у меня тут что вообще? Счётчик воды? Две ложки? Или право молчать, пока ты распоряжаешься, что выбросить?
Артем поднял глаза. Взгляд был холодный, цепкий, как у человека, который прикидывает, каким тоном сейчас «поставить на место».
— Ты что задумала?
— Я задумала оставить комод. И себя тоже.
— Ой, господи… — он выдохнул. — Кто тебе это внушил? Наталья? Твои эти… курсы? «Женщина, пробуди в себе львицу»?
Елена улыбнулась — коротко, без веселья.
— Мне никто не внушал. Я просто устала. И, кстати… квартира оформлена на меня. Ты помнишь? Ты подписывал.
Артем на секунду застыл. Затем усмехнулся.
— А, вот оно что. Ты решила устроить юридический фарс? Думаешь, я не разберусь?
— Я думаю, что ты разберёшься. Ты же у нас специалист. Вот и разберись: где заканчивается «мне так удобно» и начинается «ты перегибаешь палку».
Елена говорила спокойно, но внутри всё дрожало, будто под ногами зыбкий пол. И всё же она не отступила.
Артем наклонился к ней, понизил голос:
— Не играй со мной, Лена. Я тебе не сосед по лестничной клетке.
— А я тебе не тумбочка, — ответила она.
И вышла из кухни, оставив его с кофе и собственной злостью.
На работе Елена пыталась делать вид, что всё в порядке: отчёты, рассылки, переговоры. Но мысли возвращались к одному: как она до этого докатилась. В какой момент «семья» превратилась в режим «подчинение»?
В обед она набрала Наталью.
— Слушай… ты же говорила, что у вас в бюро есть адвокат по бракоразводным?
— Лена, — Наталья сразу напряглась. — Что у вас стряслось?
— Пока ничего официального. Но становится… невыносимо. Мне нужно понять, на что я претендую. И как оградить Митю, если Артем начнёт… ну, ты понимаешь.
— Понимаю, — сказала Наталья. — Завтра в одиннадцать могу организовать встречу. Адекватный мужчина, без позёрства. Пойдёшь?
— Пойду.
Лена отключилась и вдруг почувствовала странное облегчение. Не радость, нет. Просто… воздух. Как будто окно приоткрыли.
Вечером дома было тихо до момента, пока она не услышала голос Артема на кухне. Он говорил по видеосвязи — громко, с той интонацией, которую обычно включают для «своих».
— Да, мам, конечно. Комнату приготовим. Да-да, комод этот… уберём. Лена, конечно, опять с гонором, но ты же знаешь, она у нас эмоциональная… — он хохотнул, как будто травил байку.
Елена вошла на кухню. Артем увидел её, но не сбросил вызов — наоборот, как будто решил продемонстрировать: «вот, смотри, я тебя обсуждаю».
— Лена, — протянула Маргарита Васильевна с экрана. — Здравствуй. Ты, надеюсь, помнишь, что я приезжаю? Артем говорит, у вас тут… стеснённо. Ну ничего, потерпите. В семье терпят.
Лена посмотрела на мужа. Потом на экран. И аккуратно положила перед Артемом бумагу — свежую выписку.
— Тут обозначено, кто собственник, — сказала она тихо. — На всякий случай. Чтобы не путались.
Артем замер.
— Это что? — спросила Маргарита Васильевна, прищурившись.
— Это не для вас, — так же тихо ответила Елена. — Это для Артема. Он любит чёткость.
Артем быстро ткнул в экран, прервал связь. Лицо стало жёстким.
— Ты совсем? — прошипел он. — Ты отдаёшь себе отчёт, что ты сейчас устроила?
— Отдаю. — Лена кивнула. — Я перестаю молчать.
— Ты выставила меня дураком перед матерью.
— А ты выставлял меня кем перед своей матерью? Придатком к твоему существованию?
Артем сделал шаг ближе. Лена почувствовала, как тело автоматически готовится отступить — и поймала себя на этом.
«Вот так это и работает», — подумала она. — «Ты отступаешь — и он наступает».
Она осталась на месте.
— Слушай, — Артем наклонился, — давай без этих… спектаклей. У нас ребёнок. У нас нормальная семья.
— Нормальная? — Елена улыбнулась. — Когда ты решаешь, что выбросить из моей жизни, а потом называешь это «порядком»?
— Завтра комод уберёшь, — сказал он уже ровно, как человек, который выносит вердикт. — И точка.
Елена молча развернулась и вышла в коридор.
Там стоял Митя. Двенадцать лет, худощавый, с чёлкой, которую он всё время поправлял, когда нервничал.
— Мам… — тихо сказал он. — Папа снова скандалит?
Елена присела рядом, обняла сына.
— Мы с папой… обсуждаем, — сказала она, и сама услышала, как фальшиво это звучит.
— Он мне не звонил уже… — Митя замялся. — Я ему писал про секцию. Он прочитал и не ответил.
Лена закрыла глаза. «Вот оно. Настоящая боль. Не комод. Не свекровь. А это».
— Ты ни в чём не виноват, — сказала она сыну. — Понял? Ни в чём.
Митя кивнул, но взгляд у него был взрослый, пронзительный.
— Мам… а мы… будем жить раздельно?
Елена хотела сказать «не знаю». Но впервые решила: ребёнку нужна определённость.
— Мы будем жить спокойно, — сказала она. — И без крика.
На следующий день, ровно через неделю до приезда свекрови, Лена проснулась от звука на лестничной клетке. Металл позвякивал, что-то шуршало, как будто кто-то возился с дверью.
Она подошла к глазку — и сердце провалилось вниз.
Артем. С инструментами. И он… менял замок.
Лена распахнула дверь.
— Ты что делаешь?!
Артем даже не вздрогнул.
— Замок меняю. Этот с заеданием.
— С каких пор ты тут специалист по замкам? — резко спросила она. — И с каких пор ты решаешь без меня?
Он поднял голову, посмотрел на неё с тем самым спокойствием, которое всегда означало: «сейчас будет неприятно».
— Я здесь живу. Имею право.
— Ты живёшь у матери уже месяц, Артем.
— И что? — он пожал плечами. — Я могу ночевать где хочу. Но это мой дом тоже.
Лена ощутила, как внутри поднимается гнев — не истерика, а чёткий, ледяной гнев. Такой гнев придаёт сил.
— Дай сюда, — сказала она и протянула руку к инструментам.
— Не трогай, — спокойно ответил он. — Я занят.
— Ты сейчас врываешься в мою жизнь и называешь это «занят», — сказала Лена. — Ты вообще слышишь себя?
Он медленно выпрямился.
— Лен, заканчивай. И не вламывай сцену. Соседи.
— Соседи? — Лена усмехнулась. — Ты про соседей вспомнил? Ты же обычно говоришь: «пусть слышат, какой я мужик».
В этот момент из коридора выглянул Митя.
— Пап… — сказал он тихо. — Ты почему не звонишь?
Артем на секунду стушевался. На секунду — и тут же взял себя в руки.
— У меня много работы, сын. Скоро всё образуется.
— У тебя всегда «скоро», — тихо сказал Митя и опустил глаза.
Лене стало так больно, что она на мгновение забыла про замок. Но тут Артем снова повернулся к ней.
— Нам нужно поговорить, — сказал он. — Я всё обдумал.
— Ты всё решаешь один, — ответила Лена. — В этом и беда.
— Я решил, что мы… нормально договоримся. Без этих твоих… квитков.
— Без квитков ты умеешь только давить, — сказала она. — Так не пойдёт.
Артем усмехнулся:
— Ты уверена, что хочешь войны?
Лена посмотрела на сына. Потом на мужа.
— Я хочу покоя, Артем. И прямоты. А ты приносишь только шум и надзор.
Артем щёлкнул чем-то в кармане. Ключи. Лена увидела среди них запасной комплект от квартиры — тот, который он «забыл в машине». И вдруг поняла: он давно его носит не случайно.
— Дай ключи, — сказала она.
— Зачем? — Артем прищурился.
— Потому что я знаю, что ты ими пользуешься, когда меня нет. И я устала жить так, будто меня можно проверять.
— Ты параноик, Лена.
— Нет. Я просто наконец замечаю.
Он постоял, будто выбирал, отдать или устроить представление. Потом кинул ключи на тумбу.
— На. Только не сожалей потом.
— Я сожалею только о том, что терпела, — сказала Лена.
Артем резко развернулся, пошёл вниз по лестнице — демонстративно, шумно.
Лена закрыла дверь. Руки дрожали. Она прислонилась лбом к прохладной двери и подумала: «Вот. Теперь всё по-настоящему».
После этого Артем включил режим «я хороший». Это был его любимый режим: внешне — забота, внутри — расчёт.
Он писал длинные сообщения:
«Давай обсудим спокойно. Я скучаю. Я не хотел тебя ранить».
Потом приносил цветы. Ставил пакет с продуктами у входа. Один раз оставил коробку конфет — Митя увидел, обрадовался, а Лена поймала себя на мысли: «Вот, на это он и рассчитывает».
Через неделю «я хороший» закончился.
Пришло сообщение:
«Если подашь на расторжение — я подам на определение места жительства. Ребёнок останется со мной. Я юрист. Не забывай».
Лена прочитала и почувствовала, как под ногами снова качнулся пол. Но на этот раз она не упала.
Она переслала скриншот Наталье.
Наталья ответила почти сразу:
«Он запугивает. У тебя стабильный доход, жильё, ты занимаешься ребёнком. Не ведись. Завтра с тобой поеду к адвокату по семейным делам».
Лена сидела на кухне, смотрела на чайник, который так и свистел «по-новому», и вдруг заплакала — без надрыва, тихо, как человек, который слишком долго держал маску.
Митя подошёл, сел рядом.
— Мам… ты плачешь из-за папы?
Лена вытерла щёки.
— Я плачу потому, что мне страшно. Но знаешь что? Я всё равно буду поступать правильно.
— А правильно — это как? — спросил Митя.
Лена задумалась.
— Правильно — это не кричать. Не унижать. Не запугивать. И не притворяться, что всё хорошо, когда плохо.
Митя кивнул.
— Тогда ты правильно, — сказал он и вдруг добавил: — Мам… а комод останется?
Лена улыбнулась сквозь слёзы.
— Останется.
На следующий день, пока Митя был в школе, Лена подошла к комоду. Она давно не перебирала его по-настоящему — боялась, что прошлое нахлынет. Но теперь ей нужно было не прошлое, а опора.
Она открыла нижний ящик — тот, который всегда заклинивало.
Внутри, среди папок и конвертов, лежала тонкая тетрадь. Детский почерк:
«Когда я вырасту, я защищу маму».
Лена замерла. Ей стало стыдно и тепло одновременно. Митя писал это лет в шесть — значит, он тогда уже всё видел. Значит, она не «прятала» так хорошо, как думала.
И рядом — папка с бумагами. Там было кредитное соглашение, подписи, даты. Всё сухо, официально. Но почему-то именно эти листы давали ощущение твёрдой почвы.
Лена села на пол, прямо рядом с комодом, и тихо сказала вслух:
— Я сама себя защищу. Ты можешь просто быть ребёнком, Мить.
Она посидела ещё минуту, а потом поднялась, достала телефон и написала Артему одно короткое сообщение:
«Разговаривать будем через адвокатов. Мите не угрожай. Замок ты не трогаешь. Комод не трогаешь. Всё».
Артем ответил почти мгновенно:
«Ты стала дерзкая».
Лена усмехнулась.
«Нет, — подумала она. — Я стала нормальная».
В день заседания Артем пришёл с опозданием, как всегда — демонстративно, уверенно, надушенный, в костюме. Он вошёл так, будто это не семейный спор, а защита диплома.
Лена сидела уже давно. Без каблуков. В простом платье. Документы — в папке. Сердце билось быстро, но в голове было ясно.
Артем увидел её — и улыбнулся. Той самой улыбкой: «ну что, поиграем».
После заседания он догнал её у лестницы.
— Лен, давай обсудим. По-человечески. Без этих ваших… бюрократических войн.
Лена остановилась.
— По-человечески? — спросила она. — Это когда ты меня называл «чувствительной» перед матерью? Когда ты менял замок без меня? Когда ты пугал Митей?
— Я не пугал! — резко сказал Артем. — Я просто хотел, чтобы ты не наделала глупостей. Ты же можешь… уехать. Забрать его. И всё.
— Я не забирала бы, если бы ты был отцом, а не надзирателем, — спокойно сказала Лена.
— Ты станешь одинокой разведёнкой, — выплюнул он. — Думаешь, это счастье?
Лена посмотрела на него внимательно. И вдруг увидела: он не про неё говорит. Он про себя. Он просто боится потерять привычный контроль.
— Счастье — это когда дома тихо, — сказала она. — Когда ребёнок не вздрагивает от шагов в прихожей. Когда женщина не прячет чеки, чтобы ей потом не устраивали допрос.
Артем хотел что-то сказать — и не нашёл слов. Только скривился.
— Ты всё равно пожалеешь, — бросил он и ушёл.
Лена спустилась по лестнице, вышла на улицу. Воздух был холодный, свежий. Машины ехали, люди шли, кто-то ругался по телефону — обычная жизнь, которой она так долго боялась без «мужа под боком».
Телефон звякнул: сообщение от Натальи.
«Ты молодец. Сегодня к нам. Без возражений. Митя пусть берёт мяч».
Лена улыбнулась. И впервые за долгое время почувствовала не пустоту, а лёгкость.
Прошёл месяц. Артем почти не писал. Однажды передал через общего знакомого:
«Ну всё, поздравляю. Ты добилась».
Лена не ответила. Потому что она не «добивалась». Она возвращала.
Вечером Митя пришёл с труда, достал из рюкзака деревянную этажерку — кривоватую, но старательно отшлифованную.
— Мам, я смастерил. Можно… в комод? Там сверху пусто.
Лена рассмеялась.
— Конечно. Этот комод теперь всё выдержит.
Митя полез ставить этажерку, бормоча себе под нос:
— Надо ровно… а то будет наклонно… папа бы сказал «руки из другого места», но я сам…
Лена замерла.
— Митя, — мягко сказала она. — У тебя руки оттуда. И голова тоже. И ты — замечательный. Понял?
Он посмотрел на неё серьёзно и кивнул.
— Понял.
Этажерка встала. Митя положил на неё свой блокнот.
— Тут будут только нормальные вещи, — сказал он. — Без крика.
Лена подошла к комоду, открыла створки. Внутри пахло деревом и порядком — настоящим, не «как мама велела».
Она достала из кармана связку ключей. На ней больше не было чужих дубликатов, «на всякий случай». Только её.
Лена закрыла комод и тихо сказала, почти себе:
— Вот теперь — дом.
И в этом «дом» не было ни победных речей, ни розовых обещаний. Было только простое, взрослое: я здесь живу. И меня тут не переставляют.