Она стояла на лестничной клетке и держала в руках пакет с молоком, который вот-вот готов был выскользнуть на холодный кафельный пол. А в приоткрытую дверь их собственной квартиры доносилось такое, от чего у женщины внутри всё оборвалось.
Маргарита всегда считала себя везучей. Ну, в разумных пределах, без фанатизма. Судьба не осыпала ее бриллиантами с небес, но и подножки подставляла редко. Папа подарил на свадьбу однокомнатную квартиру — скромный старт, но свой угол. Бабушка Зинаида оставила по завещанию трехкомнатную — старый фонд, но в центре, с высокими потолками и дубовыми дверями.
Две квартиры. Не дворцы, конечно. Но для семьи из четырех человек — спасение.
А еще у Маргариты был Сережа.
Сережа — тихий, заботливый, с мягкими руками и привычкой тереться щекой о ее макушку по утрам. Сережа, который плакал в роддоме, когда выносили крошечный сверток с Мишкой, а через два года — с Анечкой. Сережа, который встречал ее с работы в дождь и всегда покупал именно тот сыр, который она любила.
Восемь лет брака. Восемь лет общего быта, общих шуток, общего дыхания по ночам.
И вот этот февральский день.
Лифт в их доме сломался еще в начале месяца. Жильцы ругались, писали коллективные жалобы, но колесики коммунальной машины вращались медленно, и каждый вечер Маргарите приходилось штурмовать четыре пролета пешком.
В тот день совещание отменили. Она вышла из офиса на два часа раньше, заскочила в магазин, купила молока, хлеба и зефира для Анечки. Поднималась медленно, прислушиваясь к тяжелому дыханию.
И вдруг замерла.
Голос свекрови она узнала бы из тысячи. Клавдия Петровна говорила с той особенной интонацией — вкрадчиво-требовательной, какой умеют только матери взрослых сыновей.
— Сереженька, ну ты же мужчина в доме! Как это так получается, что у нее все, а у тебя ничего?
Маргарита прислонилась к стене. Холодная краска под пальцами. Пакет с продуктами оттягивал руку, но она не чувствовала веса.
— Мам, ну что ты, — голос Сережи. Ее Сережи. — Все нормально.
— Какое нормально? Две квартиры! Понимаешь? Одну ей батя подарил, вторую бабка оставила. А ты что? Ничего! Даже однушки своей нет!
Пауза. Маргарита затаила дыхание. Сердце билось где-то в горле, глухо и страшно.
— Да я ее все равно уговорю эту квартиру на тебя переписать, — Сережин голос обрел уверенность. Ту самую, какой он говорил о планах на отпуск или покупке новой машины. — Потерпи немного. Она же не откажет мне, я ее муж.
«Я ее муж».
Слова, которые должны были звучать как обещание защиты. А прозвучали — как приговор.
Она все-таки зашла. Потому что бежать некуда, потому что внутри ее ждали дети, потому что если повернуться и уйти сейчас — обратной дороги уже не будет.
Свекровь сидела на кухне, перед ней дымилась кружка чая. Сережа стоял у окна.
— А, Риточка! — Клавдия Петровна улыбнулась той особенной улыбкой, от которой у Маргариты всегда немного сводило скулы. — Рано ты сегодня! Мы с Сережей тут решили, что я останусь на ночь. Темно уже на улице, страшно одной ехать.
За окном светило февральское солнце. Было шестнадцать ноль-ноль.
Маргарита повесила куртку в прихожей. Пальцы слушались плохо — три раза промахнулась мимо крючка. Сережа подошел, обнял за плечи, поцеловал в висок. Обычный жест. Ритуал.
— Ты чего бледная? — он всмотрелся в ее лицо. — Заболела?
— Устала.
Она высвободилась из объятий и пошла к детям. Потому что только там, в детской, можно было дышать.
Мишка строил космический корабль из нового конструктора. Анечка рисовала принцессу — розовое платье, золотая корона, улыбка до ушей.
— Мамочка, смотри! Красивая?
— Очень, солнышко.
Маргарита присела на корточки рядом с дочкой. Пахло фломастерами, детским шампунем и печеньем — Анечка, конечно, стащила пару штук, пока никто не видит. Обычный запах. Родной. Безопасный.
А в голове билось: «Я ее уговорю… она не откажет… я ее муж».
Вечером Клавдия Петровна завела разговор о той самой квартире на Ленина.
— Зачем сдавать-то студентам? Продали бы лучше. Или Сереже отдали. Пусть у него свое будет, мужчина же.
Маргарита смотрела в тарелку. Гречка с котлетами остывала.
— Эту квартиру мне папа подарил. Я пока не собираюсь ее продавать.
— Так Сережа же твой муж! — свекровь подалась вперед. — Что за жадность? У тебя две квартиры, а у него ни одной! Это неправильно!
— Мам, хватит, — Сережа наконец поднял голову.
— Что хватит? Я правду говорю! У нормальных мужчин собственность есть! А ты живешь в жениной квартире!
— Клавдия Петровна, — Маргарита положила вилку, — эта квартира — моя. И та, на Ленина, — тоже моя. Сережа тут ни при чем.
— Как ни при чем? Он тебе мужчина! Отец твоих детей! А ты — как чужому!
Сережа встал из-за стола. Клавдия Петровна фыркнула и унесла тарелку на кухню.
— Не обращай внимания, — Сережа наклонился к Маргарите. — Ты же знаешь маму.
— Да, — Маргарита встретилась с ним взглядом. — Я знаю твою маму.
Она встала и ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать и долго смотрела в окно на темнеющее февральское небо.
А потом достала телефон и написала подруге: «Лена, можно завтра увидеться? Мне надо поговорить».
Лена работала кассиром в супермаркете. В шесть вечера у нее был перерыв, и они сидели в кафешке напротив — пластиковые столики, дешевый кофе из автомата, пахнет пирожками.
— Да как они могли, — выдохнула Лена, выслушав. — Извини, но это правда ужас. Особенно твоя свекровь.
— Что мне делать? Поговорить с ним?
— А смысл? Он уже все решил. Вместе с мамочкой. Слушай, главное — ни в коем случае ничего не переписывай. Ни-че-го. Это твое. От отца и от бабушки.
— Но он же отец моих детей…
— Рита, — Лена накрыла ее руку своей, — если мужчина тебя любит — ему на твои квартиры наплевать. А если не любит — сколько ни отдай, все равно мало будет. Запомни это.
Маргарита запомнила.
Через три дня она нашла в ящике стола бланк договора дарения.
Заполненный карандашом. Даритель: Ветрова Маргарита Михайловна. Одаряемый: Ветров Сергей Владимирович. Адрес: улица Ленина, дом 15, квартира 23.
Маргарита сфотографировала бланк на телефон и пошла на кухню, где Сережа пил чай.
— Объясни мне это.
Он побледнел. Не отпирался. Не кричал, что она роется в его вещах.
— Мама принесла. Сказала, на всякий случай.
— На какой случай, Сережа? Когда ты меня уговоришь? Или когда я подпишу, не глядя?
— Никто тебя обманывать не собирался.
— Тогда зачем? Зачем ты с мамой обсуждал, как меня обрабатывать? «По чуть-чуть. Капля камень точит». Я все слышала, Сережа. Все.
Тишина была долгой и вязкой, как февральская слякоть.
— Я хотел как лучше, — наконец сказал он. — У тебя две квартиры. А у меня ничего. Это неправильно.
— Почему неправильно? Мне их подарили. Отец на заводе тридцать лет пахал. Бабушка всю жизнь копила. Они мне дали. Не тебе. Мне.
— Но мы же вместе!
— Вместе — это когда доверяют, — Маргарита смотрела ему в глаза. — А ты за моей спиной с мамой планы строишь.
— Мама просто переживает!
— Мама переживает за квартиры, Сережа. И ты тоже. Иначе не было бы этого бланка. Этого вранья.
Она вышла из кухни. А ночью лежала с открытыми глазами и слушала, как за стенкой сопят дети. И думала: как жить дальше, когда привычный мир раскололся пополам.
На следующий день она поехала к отцу.
Михаил Иванович жил в старой двушке на окраине. Встретил в тапочках на босу ногу и в свитере с вытянутыми локтями. Обнял на пороге.
— Что случилось, дочка?
Она рассказала все. Не плакала — слезы кончились еще ночью. Просто говорила, тихо и ровно, а отец сидел напротив и молчал.
— Значит, так, — сказал он, когда она закончила. — Ты ничего не переписываешь. Ни при каких обстоятельствах.
— Пап, но он же муж…
— Рита, — отец наклонился к ней, — я тебе ту квартиру дал не просто так. Не для того, чтобы ты кому-то отдавала. Я хотел, чтобы у тебя был запасной вариант. Всегда. Понимаешь?
— Понимаю.
— Я Сережу уважаю. Он работящий, непьющий. Но он слабый, дочка. Мать им вертит, как хочет. И если она решила, что квартира должна быть у сына — она своего добьется. Через него.
— Значит, ты ему не доверяешь?
— Я доверяю, что он тебя любит, — отец вздохнул. — Но любовь и слабость — разные вещи. Он и тебя любит, и маму. А если выбирать — он выберет маму. Потому что привык.
Маргарита опустила голову.
— Бабушка Зинаида это видела, — тихо сказал отец. — Помнишь, что она в завещании написала? «Пусть это будет только твое». Она знала. Знала, что будут пытаться отнять.
— И что мне делать?
— Живи дальше. Но квартиры не трогай. Это твоя подушка безопасности. Твой тыл. Если что случится — у тебя будет куда пойти с детьми.
Дома ее ждал Сережа. И разговор, который повторился уже в десятый раз.
— Ну отдай мне эту чертову квартиру! Одну! Хоть одну!
— Нет, Сережа.
— Тогда я не знаю, как дальше жить!
— Я тоже не знаю, — Маргарита посмотрела на него. — Но квартиры останутся моими.
Она ушла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать и открыла свадебную фотографию на телефоне.
Восемь лет назад. Молодые, счастливые. Сережа обнимает ее за талию, она смеется. Мама Сережи в первом ряду — довольная, улыбающаяся. Тогда, после оглашения дарственной от отца, Клавдия Петровна сказала: «Вот это правильно! Молодым помогать надо!»
А когда бабушка Зинаида умерла и оставила Маргарите трехкомнатную — свекровь ходила чернее тучи.
Теперь Маргарита понимала почему.
В субботу приехала Вера — сестра Сережи.
Яркая куртка, громкий голос, уверенные движения. Даже не поздоровалась толком — сразу на кухню, сразу к делу.
— Сереж, мама мне рассказала про вашу ситуацию. Про квартиры.
Маргарита стояла у плиты. Чайник закипал, пар застилал окно.
— Вер, при чем тут ты? — Сережа смотрел в пол.
— При том, что я сестра. И мне обидно за тебя. Как это вообще так — у жены две квартиры, а у мужа ни одной? Это же неправильно!
— Вера, — Маргарита повернулась, — эти квартиры мне подарили. Моя семья. Сережа к этому отношения не имеет.
— Как не имеет? — Вера всплеснула руками. — Он твой муж! Отец твоих детей! Или ты считаешь его чужим?
— Я считаю, что мое имущество — мое.
— Вот это жадность! — Вера стукнула кружкой о стол. — Сереж, ты слышишь? Она тебя чужим считает!
— Вер, хватит, — Сережа поднял руку.
— Твое дело — мое дело! Мама права! Рита должна переоформить хотя бы одну квартиру на тебя! По справедливости!
— По какой справедливости? — Маргарита чувствовала, как закипает внутри. — Что я ему должна? Я работаю, деньги в дом приношу, детей воспитываю, готовлю, стираю. Что еще нужно?
— Уважение нужно! К мужу! А ты его не уважаешь!
— Вера, если ты пришла меня учить — можешь идти домой.
— Вот как? — Вера схватила куртку. — Ну хорошо. Посмотрим, кто кого. Сереж, ты с ней или с нами?
Сережа молчал. Сидел, опустив голову, и молчал.
— Сережа! Я тебя спрашиваю!
— Уходи, Вер. Пожалуйста.
Дверь хлопнула так, что с подоконника упала фиалка. Горшок разбился, земля рассыпалась по линолеуму.
Маргарита смотрела на фиалку. Сережа смотрел на свои руки.
— Твоя семья меня не оставит в покое? — спросила она тихо.
— Не знаю. Наверное, нет.
— И ты их не остановишь?
— Я пытаюсь. Но они не слушают.
— Потому что ты им не говоришь главного, — Маргарита присела напротив. — Ты им не говоришь, что квартиры — мои. И останутся моими. Ты не говоришь, что поддерживаешь меня. Ты просто молчишь.
— А что я должен сказать? — Сережа поднял глаза. — Что мне плевать на собственное достоинство?
— При чем тут достоинство? Сережа, неужели ты правда думаешь, что твоя ценность зависит от моих квартир?
Он молчал. И это молчание было красноречивее любых слов.
В воскресенье позвонила Клавдия Петровна.
— Риточка, нам с тобой надо серьезно поговорить. Наедине. Без Сережи.
Они встретились в кафе на Советской. Свекровь пришла в строгом костюме, волосы убраны в тугой пучок. Лицо — каменное.
— Садись, девочка.
Маргарита села.
— Давай без обид, начистоту. Ты Сереже не жена.
У Маргариты перехватило дыхание.
— Жена — это когда с мужем делятся. Всем. А ты держишь все при себе. Две квартиры. И ни одной ему не дала.
— Клавдия Петровна, эти квартиры мне подарили. До брака одну, после — вторую.
— Имеет. Он тебе семью дал. Детей. Фамилию. Ты Ветрова. А ведешь себя как чужая.
— Я работаю. Я приношу деньги в дом.
— Справедливости хотим. — Свекровь откинулась на спинку стула. — Мишке скоро девять. Через десять лет ему квартира понадобится. Ты что, собираешься ему снимать? А Анечке?
— Я сама своим детям все оставлю. Когда время придет.
— Время придет, — усмехнулась Клавдия Петровна. — А если вы с Сережей разведетесь? Дети с отцом останутся без ничего?
— Мы не собираемся разводиться.
— Сейчас не собираетесь. А завтра? Ты же его не любишь. Я вижу. Ты к нему холодная.
Маргарита молчала. Потому что это было правдой. После того разговора на лестнице что-то умерло внутри. Она смотрела на Сережу и не узнавала.
— Вот видишь, — свекровь кивнула. — Молчишь. Значит, я права. Слушай, девочка. Переоформи одну квартиру на Сережу. Ту, что на Ленина. Хотя бы ее. И все успокоятся.
— Нет, — Маргарита встала. — Ничего я не буду переоформлять. Никогда. И если вы с Сережей хотите продолжать жить с нами — забудьте про мои квартиры. Навсегда.
Клавдия Петровна тоже поднялась.
— Ну и упрямая же ты. Хорошо. Сиди в своих квартирах. Одна. Посмотрим, как долго Сережа это выдержит.
Она ушла, цокая каблуками по кафельному полу. Маргарита осталась стоять у столика. Подошел официант, спросил, будет ли она заказывать. Она покачала головой и вышла на холодную февральскую улицу.
Неделя прошла в звенящей тишине.
Они говорили только о детях, о продуктах, о счетах за коммуналку. Сережа приходил с работы, ужинал, играл с Мишкой в конструктор, читал Анечке сказки. Ложился спать на своей половине кровати, поворачивался спиной и замирал.
Маргарита лежала без сна и слушала его дыхание.
А в пятницу вечером он сел напротив нее за кухонным столом и сказал:
— Я был у мамы.
— И?
— И сказал ей, чтобы отстала от нас. Что это наше дело. И пусть больше не лезет.
Маргарита подняла глаза.
— Правда?
— Правда. — Он отвел взгляд. — Она разозлилась. Сказала, что я тряпка, что даю жене собой командовать. Но я сказал — хватит. Устал от этого.
— И что она?
— Сказала, что больше помогать нам не будет. Детей забирать не будет, приезжать не будет. Обиделась.
Маргарита молчала. Слишком поздно. Слишком много было сказано, слишком глубоки были раны.
— Рита, — Сережа протянул руку через стол, — давай начнем сначала. Забудем про эти квартиры. Про маму. Просто будем жить.
Она посмотрела на его руку. Не взяла.
— Я попробую, Сережа. Ради детей. Но обещать ничего не могу. Доверие не возвращается по щелчку пальцев.
— Я понимаю. — Он опустил руку. — Я подожду.
Они сидели друг напротив друга. Два человека, которые когда-то любили. А теперь просто жили вместе. Ради привычки. Ради детей. Ради того, что разойтись было страшнее, чем остаться.
Маргарита встала и пошла в спальню.
Прошло полгода.
Холодный февраль сменился мокрым мартом, потом апрельскими ручьями, потом зеленым маем. Они жили как соседи. Вежливо, тихо, отстраненно. Сережа старался — приносил цветы, пытался обнять по утрам. Маргарита не отталкивала, но и не отвечала.
Клавдия Петровна не звонила. Вера тоже молчала. Тишина стояла мертвая, глухая.
А в августе пришла весть: свекровь попала в больницу. Инфаркт.
Сережа уехал в тот же вечер, вернулся поздно ночью. Сидел на кухне, пил холодный чай и молчал.
— Как она? — спросила Маргарита.
— Плохо. Врачи говорят — мало времени.
Маргарита не знала, что чувствовать. Эту женщину она когда-то называла мамой. Потом — свекровью. Потом — врагом. А теперь?
— Просила тебя приехать, — Сережа поднял глаза. — Говорит, передать что-то хочет. Лично.
В палате пахло лекарствами и чем-то горьким. Клавдия Петровна лежала на высокой больничной кровати, осунувшаяся, бледная, неузнаваемая. Тугой пучок распустился, седые волосы разметались по подушке.
— Пришла, — прошептала она. — Думала, не придешь.
— Что вы хотели передать? — Маргарита стояла у порога, не решаясь подойти ближе.
Свекровь слабо махнула рукой:
— В тумбочке. Конверт. Возьми.
Маргарита открыла тумбочку. Белый конверт, запечатанный, с надписью от руки: «Маргарите».
— Открой, — Клавдия Петровна с трудом повернула голову. — Прочти. А потом уходи. Я устала.
Маргарита разорвала конверт. Внутри лежал сложенный вчетверо лист — старый, пожелтевший по краям. Нотариально заверенная копия.
Завещание.
Не бабушки Зинаиды. Другое. Написанное много лет назад, заверенное печатями, подписями.
Маргарита читала и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Клавдия Петровна наблюдала за ней из-под полуприкрытых век.
— Бабка твоя, Зинаида, — прошептала она, — она ведь мне эту квартиру завещала. Ту, трехкомнатную. Я узнала случайно, когда она в больнице лежала. Думала, после смерти — мне. Все по-честному. Я ж за ней ухаживала? Ну, не часто, но приезжала. Подарки возила.
Маргарита молчала, не в силах вымолвить ни слова.
— А потом она завещание переписала. За месяц до смерти. Тебе все оставила. И ту квартиру, и сбережения. Мне — ничего. — Свекровь усмехнулась сухими губами. — Я злая была. Обида грызла. Думала: ну как же так? Я ж тоже старалась. А ты — молодая, у тебя все впереди. А у Сережи — ничего.
— Поэтому вы его настраивали? — Маргарита сжимала конверт так, что побелели пальцы. — Поэтому хотели, чтобы я квартиру переписала?
— Я хотела, чтоб у сына моего было, — прошептала Клавдия Петровна. — Чтоб не хуже, чем у других. А получилось — хуже некуда. Сережа теперь на меня не смотрит. Вера звонит — молчит. А я здесь лежу и думаю: зачем мне эти квартиры? Ни одной не надо. Только б сын простил.
Она замолчала, закрыла глаза. Дышала тяжело, с хрипом.
— Ты Сереже не говори, — выдохнула она через минуту. — Не надо ему знать, какая у него мать. Скажи — прощения просила. А про бумагу эту… сожги. Я перед Богом отвечу. А ты живи.
Маргарита смотрела на пожелтевший лист. Еще год назад эта новость раздавила бы ее. Еще полгода — вызвала бы бурю. А сейчас?
Сейчас она просто устала.
— Я не скажу, — тихо ответила она. — Сереже — не скажу. Но вы должны знать, Клавдия Петровна: бабушка Зинаида не просто так завещание переписала. Она видела. Все видела.
— Видела, — эхом отозвалась свекровь. — Умная была. А я дура. Всю жизнь на чужое зарилась, свое просмотрела.
Она повернула голову к окну, за которым догорал августовский закат.
— Иди, девочка. И помни: квартиры — твои. По праву. Я теперь это признаю. Поздно только.
Маргарита вышла из палаты. В коридоре сидел Сережа, сгорбившись на пластиковом стуле.
— Что она сказала? — спросил он.
— Прощения просила, — Маргарита убрала конверт в сумку. — Сказала, что квартиры — мои. По праву.
Сережа кивнул. Не спросил, что за бумага. Может, догадался. Может, просто устал спрашивать.
— Пойдем домой, — сказал он. — Дети ждут.
Они вышли из больницы в теплые августовские сумерки. Где-то играла музыка, пахло скошенной травой и шашлыками. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Маргарита шла и думала о бабушке Зинаиде. О том, что она знала. Предчувствовала. Предупредила.
«Пусть это будет только твое».
Бабушка, я справилась, — подумала Маргарита. — Я сохранила. Я не отдала. Но почему же так больно?
Она посмотрела на Сережу. Он шел рядом, опустив голову, и молчал.
Восемь лет брака. Двое детей. Общая жизнь, общие воспоминания. И эта холодная стена между ними, которую, может быть, уже не разрушить.
Клавдия Петровна умерла через три дня. Хоронили в дождь, на старом городском кладбище. Сережа не плакал — стоял у гроба с каменным лицом. Вера рыдала в голос, причитала, била себя в грудь.
Маргарита стояла в стороне, под черным зонтом. Держала за руку Анечку, которая не понимала, почему бабушка лежит в ящике и не просыпается.
— Мама, а бабушка теперь ангел? — спросила девочка.
— Да, солнышко. Ангел.
Поминки были скромные. Сережа почти не ел, молчал. Вера изредка бросала взгляды на Маргариту — злые, колючие, но молчала.
А вечером, когда все разошлись, Сережа сел на кухне, достал початую бутылку коньяка и долго смотрел на темную жидкость.
— Ты знала, да? — спросил он тихо. — Про завещание.
Маргарита замерла.
— Знала, — кивнул он, не дожидаясь ответа. — Я в больнице, пока ты с ней говорила, в тумбочке видел. Конверт. Старый. Открыл, прочитал.
— Сережа…
— Не надо. — Он поднял руку. — Я не для того, чтобы обвинять. Просто… стыдно. За себя. За маму. За все.
Он налил коньяк в рюмку, выпил залпом, закашлялся.
— Я же не из-за квартир. Совсем не из-за них. Ты веришь?
— Верю, — Маргарита села напротив. — Но ты позволил им стать между нами.
— Позволил, — согласился Сережа. — Потому что слабый. Отец твой правду сказал.
Он помолчал, покрутил пустую рюмку.
— Можно, я попробую это исправить? Не быстро. Долго. Может, годы уйдут. Но я попробую.
Маргарита смотрела на него. На этого мужчину, которого когда-то полюбила. Который плакал в роддоме. Который покупал ей любимый сыр. Который предал — и теперь просил шанс.
— Попробуй, — сказала она. — Ради детей. Ради нас.
— Ради нас, — эхом отозвался Сережа. — Я понял, Рита. Квартиры — твои. Деньги — общие. Решения — вместе. Никаких тайн. Никаких мам. Только ты и я. И дети.
— И никаких бланков в ящике стола, — добавила Маргарита.
— Никаких, — Сережа усмехнулся. — Клянусь.
За окном стемнело. Из детской доносилось ровное дыхание Мишки и Анечки. Где-то лаяла собака, проехала машина, зазвенели качели во дворе.
Обычный вечер. Обычная жизнь.
Маргарита встала, подошла к окну. В стекле отражалась кухня, Сережа за столом, пустая бутылка коньяка.
— Завтра Мишке в школу, — сказала она. — Форму погладить надо.
— Поглажу, — Сережа поднялся. — Ты иди отдыхай.
Она пошла в спальню, но у двери остановилась. Обернулась.
— Сереж?
— Да?
— Я тоже попробую.
Он не ответил. Только кивнул.
Ночью Маргарита проснулась от того, что Сережа во сне придвинулся ближе и положил руку ей на талию. Как раньше. Как восемь лет назад. Она не пошевелилась, боясь спугнуть это мгновение.
За окном догорал август. Впереди была осень, зима, еще одна весна. Может быть, за это время трещина в их семье зарастет. А может, и нет.
Но она знала одно: квартиры останутся ее. По праву. По наследству. По бабушкиному благословению.
«Пусть это будет только твое».
— Хорошо, бабушка, — прошептала Маргарита в темноту. — Только мое.
И впервые за полгода уснула спокойно.