– Квартира твоя, но обстановка — моя, я забираю всё до последней ложки! — Виктор выплюнул это так буднично, будто заказывал пиццу по телефону, а не объявлял мне начало конца.
Я в этот момент стояла у раковины. В руках у меня была тяжелая чугунная сковорода, на которой еще пригорели остатки утренней яичницы. Я продолжала тереть её жесткой железной губкой. Скрежет металла о металл отдавался в зубах, но я не останавливалась.
Тёрла до тех пор, пока костяшки пальцев не побелели, а вода, стекающая в слив, не стала серой и мыльной. Ложки он заберет. Надо же, какая щедрость — квартиру он мне оставляет.
Ту самую квартиру, которую мне подарили родители еще до того, как этот «король жизни» появился на моем пороге с одним чемоданом, где лежали три пары дырявых носков и амбиции размером с небоскреб.
– Ты слышишь меня, Марин? — его голос доносился из гостиной, перекрывая дебильный хохот из телевизора. Там шло какое-то ток-шоу, где все орали друг на друга. — Телевизор я забираю, он дорогой, я его на свои бонусы покупал. Диван тоже мой. И холодильник. Мне в новой квартире обживаться надо, а ты тут и так королевой остаешься. В четырех стенах, зато своих.
Я выключила кран. Тишина в кухне стала колючей. Пахло мокрой посудой, лимонным моющим средством и чем-то кислым — кажется, я забыла вынести мусор, и очистки от вчерашней рыбы начали подавать голос. Я медленно вытерла руки о засаленное полотенце. Старая ткань неохотно впитывала влагу.
– Виктор, холодильник нам подарили мои родители на свадьбу, — сказала я, глядя в окно.
Там, за стеклом, расстилался типичный ноябрьский вечер. Мокрый асфальт блестел под светом фонарей, как спина огромной черной рыбы. Машины проезжали с тяжелым шуршанием, разбрызгивая грязную жижу.
– Мало ли что они дарили! — Виктор вошел в кухню.
Он выглядел как всегда безупречно. Чистая рубашка, которую я гладила сегодня утром, тратя драгоценные сорок минут сна. Его лицо, холеное, со следами дорогого крема (моего, между прочим), выражало крайнюю степень раздражения. Он щелкнул зажигалкой, хотя я сто раз просила не курить в помещении. Запах дешевого табака мгновенно перебил лимонную свежесть.
– Они дарили это семье. А семьи больше нет. Раз ты решила, что я тебе «не подхожу», значит, и вещи мои тебе не подходят. Я всё посчитал. Шторы в спальне, ковер, микроволновка — всё под чистую вывезу. Оставлю тебе голые стены, раз ты такая гордая.
– Нож за триста рублей тоже вывезешь? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри всё начинает вибрировать от сдерживаемого гнева.
– И нож вывезу. Не переживай, Марин, я мелочиться не буду. Я заберу то, что по праву принадлежит мужчине, который пять лет тебя содержал.
Я чуть не поперхнулась воздухом. Содержал? Это когда он полгода лежал на диване в поисках «достойного предложения», а я впахивала на двух работах, чтобы мы могли хотя бы ипотеку за его машину закрывать? Или когда он тратил всю свою зарплату на «представительские расходы» в барах с коллегами, а я покупала продукты по акциям и зашивала себе колготки?
– Ты сумасшедшая, если думаешь, что я оставлю тебе хоть что-то, — продолжал он, глядя на меня свысока. — Ты зажралась, Маришка. Деньги тебя испортили. Ты стала жадной, мелочной. Посмотри на себя — вечно недовольная, в этом старом халате. Любая нормальная баба была бы благодарна, что мужик ей квартиру оставляет, а ты из-за тряпок трясешься.
Он подошел к столу и взял яблоко из вазы. Громко хрустнул, брызнув соком на чистую скатерть.
– Ты просто неадекватная, — Виктор покачал головой с видом глубокого сожаления. — У тебя паранойя на почве собственности. Тебе лечиться надо, а не разводиться. Но ничего, жизнь тебя научит. Когда будешь спать на полу и есть из пластиковых коробок, вспомнишь, какого человека потеряла.
Он развернулся и ушел, шаркая своими старыми тапочками. Теми самыми, которые я купила ему в прошлом году, потому что его ноги вечно мерзли. Скрипнула дверь в комнату — петля давно нуждалась в смазке, но Виктору было некогда, он «созидал».
Я осталась стоять у плиты. Рука сама потянулась к ножу. Я взяла луковицу и начала её чистить. Слой за слоем, сухая шелуха летела на стол, прилипая к мокрым пальцам. Я резала лук мелко, почти в пыль. Нож ударял по деревянной доске ритмично и сильно: тук-тук-тук. Пальцы онемели от напряжения, но я не останавливалась, пока вся луковица не превратилась в гору сочного, едкого крошева. Глаза щипало, но я не плакала. Это был просто лук.
Точка кипения наступила на следующее утро. Я проснулась от того, что в квартире было неестественно шумно для субботы. Грохот, мужские голоса, скрежет металла по линолеуму.
Я выскочила в коридор. Двое крепких парней в грязных комбинезонах уже выносили наш холодильник. Тот самый, «Bosch», который папа выбирал с такой гордостью. Виктор стоял рядом с блокнотом и что-то помечал.
– О, проснулась, — бросил он через плечо. — Ребята, аккуратнее с углами, мне его еще продавать.
– Ты что творишь? — я попыталась преградить путь грузчикам, но один из них просто отодвинул меня плечом, пахнущим старым потом и махоркой.
– Я забираю своё, Марина. У нас уговор был.
– У нас не было никакого уговора! — я сорвалась на крик. — Поставь на место! Это грабеж!
– Это раздел имущества, дорогая, — Виктор улыбнулся своей самой ядовитой улыбкой. — Пока мы в браке, я имею право распоряжаться вещами. А ты можешь потом в суде доказывать, чьи это ложки. Если, конечно, у тебя деньги на адвоката останутся.
Он подошел к вешалке и сорвал мое любимое пальто.
– Это тоже? — я вцепилась в рукав.
– Нет, это мне не нужно. Но оно висит в моем шкафу. Шкаф я тоже забираю.
Я стояла посреди разгромленного коридора. Сквозняк из открытой настежь входной двери заносил в квартиру запах мокрого подьезда и хлорки. На полу остались черные следы от сапог. В голове что-то щелкнуло. Спокойствие пришло внезапно, как обморок. Я поняла, что кричать бесполезно. С этим человеком нельзя договариваться. С ним можно только воевать его же методами.
– Хорошо, Виктор, — сказала я тихо. — Забирай. Всё забирай.
Он удивленно вскинул брови, но тут же самодовольно хмыкнул.
– Вот и умница. Можешь ведь быть нормальной, когда захочешь.
Я ушла в ванную. Включила воду, чтобы не слышно было, как я набираю номер.
– Алло, дядя Игорь? Да, это Марина. Помнишь, ты говорил, что твои ребята могут приехать в любой момент? Мне нужно сменить замки. И еще... мне нужен юрист. Прямо сейчас. И пара крепких парней для охраны.
Я вышла из ванной через полчаса. Грузчики уже паковали телевизор в пузырчатую пленку. Виктор сидел на кухне и пил мой кофе из моей любимой чашки с муми-троллями.
– Ты чего там застряла? — спросил он. — Иди, помоги ребятам постельное белье сложить. Я его тоже забираю, оно качественное, хлопок.
– Конечно, Витенька, — я улыбнулась. — Я сейчас. Только в магазин за хлебом сбегаю, а то завтракать нечем.
Я накинула куртку, схватила сумку и вышла. В подьезде я столкнулась с дядей Игорем и его командой. Дядя Игорь, бывший полковник полиции, посмотрел на меня понимающе.
– Всё подготовила?
– Да. Они внутри. Квартира на мне, дарственная от родителей у меня в сумке. Документы на всю крупную технику — тоже. Чеки я собирала все пять лет, он об этом не знает.
– Понял. Иди к машине, посиди там. Мы сами разберемся.
Я сидела в старой «Ниве» дяди Игоря и смотрела на окна своей квартиры на четвертом этаже. Видела, как зажегся свет в спальне. Слышала приглушенные крики. Через десять минут из подьезда вылетели те двое грузчиков — без холодильника, но с очень бледными лицами. Следом, буквально вывалился Виктор. Его буквально выставили за плечо двое парней в штатском.
Он был без куртки, в одних домашних штанах и той самой рубашке. В руках он сжимал свой блокнот.
Я открыла дверь машины и вышла. Холодный воздух обжег лицо.
– Марина! — заорал он, увидев меня. — Ты что творишь, сука?! Это мои вещи! Мои! Они меня избили! Я в полицию заявлю!
– Заявляй, Витенька, — я подошла к нему почти вплотную. — Полиция уже едет. Только вот документы на холодильник, телевизор и диван оформлены на мою маму. А дарственная на квартиру — на меня. А ты здесь даже не прописан, мы так и не дошли до паспортного стола, помнишь? Ты же не хотел «лишней волокиты».
– Ты... ты не имеешь права! — его лицо перекосилось, он стал похож на капризного ребенка, у которого отобрали игрушку. — Мы семья!
– Были семьей, Витя. До той секунды, пока ты не решил оставить меня в голых стенах. Ребята вынесли твои чемоданы к подьезду. Там твои три пары дырявых носков и всё остальное, что ты действительно купил сам. Например, та самая пепельница и набор для бритья.
В этот момент из подьезда вышел дядя Игорь. Он держал в руке связку ключей.
– Замки сменены, Марин. Документы я проверил, всё в ажуре. Гражданин, — он повернулся к Виктору, — советую вам удалиться. Нарушение границ частной собственности, попытка кражи имущества в особо крупном размере... Продолжать?
Виктор попятился. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не раскаяние, а чистую, дистиллированную ненависть.
– Ты еще пожалеешь, — прошипел он. — Ты подохнешь в этой квартире одна. Ты никому не нужна, ты серая мышь!
– Зато мышь со своим холодильником, — ответила я и развернулась.
Я поднималась по лестнице медленно. Ноги были как ватные. В подьезде пахло табаком — Витя всё-таки успел накурить. В квартире стояла звенящая тишина. Холодильник стоял в коридоре, сиротливо распахнув дверцу. Телевизор в пленке лежал на полу.
Я прошла на кухню. На столе стояла недопитая чашка кофе. Я взяла её и, не задумываясь, швырнула в раковину. Фарфор разлетелся на мелкие кусочки с мелодичным звоном. Мне стало чуть-чуть легче.
Я села на табуретку. На ту самую, которую он не успел забрать.
Тишина. Господи, какая же в доме тишина. Нет этого вечного гула телевизора, нет его нравоучений, нет запаха его сигарет. Я слышала только, как капает вода из крана — надо бы прокладку поменять.
Я протянула руку и взяла с подоконника телефон. Набрала номер мамы.
– Мам? Да, всё закончилось. Нет, не плачу. Просто устала. Завтра приеду за вещами, которые у вас в гараже лежали. И да... завтра подам на развод.
Я повесила трубку. Взгляд упал на гору лука, которую я нарезала утром. Она уже начала подсыхать и пахла резко, до рези в носу. Я взяла тряпку и начала методично сметать луковое крошево в ладонь. Каждая частичка, каждый кусочек. Потом я вымыла стол. Сначала с мылом, потом просто чистой водой. Тёрла долго, пока поверхность не заскрипела под пальцами.
Завтра нужно будет вызвать клининг. Хочу, чтобы здесь не осталось ни одной его ворсинки, ни одной пылинки. Вымою каждый угол, каждый плинтус.
Мысли текли спокойно, как вода в равнинной реке. Надо будет переклеить обои в гостиной — эти серые полоски всегда вгоняли меня в тоску, он их выбирал, говорил, что это «стильно». Куплю светлые, почти белые. Поставлю много ламп.
Ипотеку за свою долю я потяну, если возьму еще пару смен. Это не страшно. Страшно было просыпаться каждое утро и чувствовать себя виноватой за то, что я существую.
Я подошла к окну. Дождь почти кончился. Мокрый асфальт всё так же блестел, но теперь он не казался мне спиной монстра. Просто дорога. Просто вечер.
Я открыла форточку. В кухню ворвался свежий, холодный воздух. Он пах осенью, прелой листвой и свободой. Я сделала глубокий вдох. Легкие расправились, и впервые за пять лет мне не стало больно в груди.
Я одна. В своей квартире. Своими вещами. И мне, черт возьми, это нравится.
Я пошла в спальню, разделась и легла на кровать. Прямо посередине. Раскинула руки и ноги, занимая всё пространство. Постельное белье, которое он хотел забрать, было прохладным и пахло лавандовым кондиционером.
Завтра будет новый день. Завтра будет много дел. А сегодня я просто буду спать. В тишине.
Как вы считаете, справедливо ли делить при разводе подарки от родителей и вещи, купленные на добрачную собственность, если муж считает себя «главой семьи» и «содержателем»? Стоило ли героине быть мягче или в таких случаях только жесткие меры приносят результат?