– Твои цветы — это мусор, я здесь малинник для мамы посажу! — Игорь сплюнул под ноги, прямо на свежевыполотую тропинку, и вонзил лопату в жирную, ухоженную землю.
Я смотрела, как сталь разрезает корни моих любимых пионов сорта Сара Бернар. Тех самых, что я выхаживала пять лет, заказывая деленки из подмосковного питомника и укрывая их на зиму так бережно, словно это были младенцы.
Замечательная перспектива. Малине ведь самое место на парадном входе, где каждый прохожий будет любоваться не нежным ароматом розовых бутонов, а колючими зарослями и навозными кучами, которые свекровь непременно притащит «для урожая».
– Игорь, ты сейчас шутишь или у тебя весеннее обострение? — я продолжала методично обрезать сухие ветки у гортензии, хотя секатор в руках начал мелко дрожать. — Эти пионы стоят дороже, чем весь твой инструмент в гараже. И это мой сад.
– Был твой, стал общий, — буркнул он, налегая на лопату всем весом своих ста килограммов. — Мама сказала, что от твоих веников толку ноль, только аллергия и пчелы. А малина — это витамины. Мы уже и саженцы купили, сортовые, «карамелька» называются. Завтра привезем.
Я выпрямилась. Спина отозвалась привычным тупым нытьем. Весна в этом году выдалась ранняя, но холодная. Воздух пах мокрой корой, прелой листвой и капелькой того самого озона, который бывает перед настоящей грозой. На небе висели тяжелые, свинцовые тучи, точь-в-точь под цвет куртки моего мужа.
– Мама сказала, — повторила я, чувствуя, как внутри закипает что-то холодное и очень спокойное. — А мама не сказала, что этот дом и этот участок достались мне от бабушки? И что малина твоей мамы может прекрасно разместиться на её собственных шести сотках в тридцати километрах отсюда?
Игорь наконец повернулся.
Его лицо, обветренное и вечно недовольное, пошло красными пятнами. Он всегда так реагировал, когда я напоминала о праве собственности. В его мире «муж — голова», а значит, всё, что находится внутри забора, автоматически принадлежит ему. Или его маме, Светлане Петровне, которая за последние три года нашего брака стала незримым, но очень весомым членом нашей семьи.
– Опять запела свою старую песню? Твой дом, твой сад... Мы семья, Марина! Или ты забыла, кто тебе кран на кухне чинил в прошлом месяце? Кто крыльцо подправлял?
– Кран ты чинил две недели, и в итоге я вызвала сантехника, потому что ты сорвал резьбу, — я положила секатор на старую скамейку, краска на которой давно облупилась. — А крыльцо до сих пор скрипит так, что соседи просыпаются.
Игорь отшвырнул лопату. Звук удара металла о землю прозвучал как выстрел в тишине сонного дачного поселка.
– Ты неблагодарная баба, Марин. Тебе добра желают, хотят, чтобы на столе ягода была натуральная, а ты за свои сорняки трясешься. Мама права, городская жизнь тебя испортила. Гордыня из всех щелей прет. Короче, разговор окончен. Завтра здесь будет малинник. Поможешь выкорчевывать — молодец. Не поможешь — сама потом не проси варенье к чаю.
Он развернулся и зашагал к дому, тяжело топая грязными сапогами по чистому крыльцу. Дверь скрипнула — тот самый противный, надрывный звук, который я просила его устранить еще с осени — и с грохотом захлопнулась.
Я осталась одна в сумерках. Ветер усилился, зашелестел в ветках старой яблони. Пахло дождем и безнадегой. Я подошла к развороченной лунке. Один куст пиона лежал на боку, обнажив розовые почки, которые вот-вот должны были тронуться в рост. Я опустилась на колени прямо в грязь. Холод земли мгновенно просочился сквозь джинсы, но мне было плевать. Я бережно подхватила куст и попыталась вернуть его на место, присыпая землей. Пальцы онемели от холода, под ногти забилась черная кашица, но я продолжала грести землю, пока не почувствовала, что ладони горят от мелких ссадин.
Вечером на кухне было душно. Игорь сидел за столом и с аппетитом уплетал борщ, громко сербая и закусывая толстыми ломтями хлеба. Телевизор на стене надрывался каким-то ток-шоу, где все орали друг на друга.
– Завтра в девять мама приедет, — сообщил он, вытирая рот рукой. — Подготовь ведра и золу. Она сказала, надо сразу удобрять.
Я стояла у плиты и чистила лук для завтрашней зажарки. Нож шел тяжело, сочным хрустом разрезая чешую. Я не оборачивалась.
– Игорь, я серьезно прошу: не трогай мои цветы. У Светланы Петровны есть свой огород. Почему она не может посадить малину там?
– Там земля плохая, истощенная, — Игорь отодвинул тарелку и откинулся на стуле, который жалобно пискнул под его весом. — А у тебя тут чернозем, навоз возила сколько лет. К тому же, мама хочет лето проводить здесь. Сказала, ей в городе дышать нечем. Будет за малиной присматривать, и нам помощь.
– Помощь? — я медленно повернулась, сжимая в руке луковицу. — Какая помощь? Переставить всю мебель по её вкусу и выкинуть мои книги, потому что они «пылесборники»? Или снова учить меня, как правильно варить суп, чтобы у мужа изжоги не было?
– Вот видишь! — Игорь ткнул в меня пальцем. — Опять ты начинаешь. Ядовитая ты стала, Марина. Всё тебе не так. Мать к нам со всей душой, а ты как еж. Деньги тебя испортили, работа эта твоя в банке. Забыла, как мы начинали? В однушке жили, макароны ели, и ты была нормальной женщиной. А сейчас — хозяйка медной горы, тьфу!
Он поднялся и вышел, задев плечом косяк. Я услышала, как он завалился на диван в гостиной и прибавил звук телевизора. В кухне пахло жареным луком и застарелым раздражением. Я посмотрела на свои руки. Кожа была сухой, в трещинах, которые не отмывались никаким мылом. Руки женщины, которая десять лет строила этот дом, сажала этот сад, платила ипотеку, пока «гениальный муж» искал себя в поисках «достойного заработка».
Точка кипения наступила в субботу утром. Я проснулась от звука работающей бензопилы.
Вскочив с кровати, я даже не успела накинуть халат — выбежала на балкон в одной ночнушке. Внизу, в саду, Игорь вместе со своим братом Олегом, который всегда появлялся там, где нужно было что-то сломать, споро орудовали в моем цветнике. Мои розы, которые я заказывала из английского питомника Дэвида Остина, были безжалостно срезаны под корень. Кусты вейгелы и чубушника лежали в стороне бесформенной кучей.
А на дорожке стояла Светлана Петровна в своей неизменной панаме и ярко-желтом дождевике. Она дирижировала процессом, указывая пальцем, где еще нужно «подчистить».
– Вот здесь, Игорек, еще копни. Видишь, корень какой толстый? Это всё соки из земли тянет, малинке места не будет.
Я стояла на балконе, и мне казалось, что у меня внутри что-то лопнуло. Не громко, не с треском, а тихо, как рвется старая струна. Я не закричала. Я не бросилась вниз с кулаками. Я просто вернулась в спальню, надела джинсы, свитер и обула кроссовки.
Когда я вышла во двор, Светлана Петровна расплылась в притворной улыбке.
– Ой, Мариночка, проснулась? А мы тут порядок наводим! Ты не серчай, я тебе потом такие саженцы покажу — загляденье! Ягоды с кулак будут, сладкие, как мед. А цветы — что цветы? От них ни сытости, ни радости.
Я прошла мимо неё к Игорю. Он как раз вытирал пот со лба, довольный проделанной работой.
– Игорь, заглуши пилу.
– Да сейчас, Марин, пару веток осталось...
– Глуши, я сказала.
Мой голос прозвучал так, что он подчинился мгновенно. Тишина, обрушившаяся на сад, была почти физически ощутимой. Соседи, которые до этого с любопытством наблюдали за погромом через забор, притихли.
– Олег, иди в машину, — спокойно сказала я брату мужа.
– Слышь, Марин, ты чего? — Олег почесал затылок. — Мы же помочь хотели...
– В машину. Сейчас.
Олег, почувствовав неладное, боком-боком двинулся к калитке. Игорь попытался перехватить инициативу.
– Так, я не понял, что за цирк? Мама, не обращай внимания, у неё ПМС, наверное. Марин, иди в дом, поставь чайник, мы сейчас закончим и придем завтракать.
– Завтракать вы будете в другом месте, — я достала из кармана телефон. — Игорь, у тебя есть десять минут, чтобы забрать документы и самое необходимое. Остальные вещи я выставлю в мешках за ворота к вечеру.
Светлана Петровна ахнула, прижав руки к груди.
– Игорь, что она такое говорит? Это же дом! Ты же здесь прописан!
– Прописан, — подтвердила я. — Но собственник здесь один. И это я. Дом подарен мне бабушкой до брака, так что делиться нам нечем. А по поводу прописки — завтра же я подам заявление на твою выписку. Основание — прекращение семейных отношений.
Игорь рассмеялся, но смех вышел каким-то дерганым.
– Да ты с ума сошла! Из-за каких-то кустов разводиться? Ты хоть понимаешь, как ты выглядишь? Психопатка! Кому ты нужна будешь в тридцать пять лет со своими колючками?
– Мне всё равно, кому я буду нужна, — я посмотрела на груду уничтоженных роз. — Главное, что здесь больше не будет вас. Десять минут, Игорь. Время пошло. Если через десять минут ты не выйдешь за калитку, я нажимаю кнопку вызова охраны. Ты же знаешь, у нас в поселке они ребята быстрые, церемониться не будут.
– Да я на тебя в суд подам! — заорал Игорь, теряя остатки самообладания. — Я здесь столько всего сделал! Я крышу перекрывал!
– На мои деньги, Игорь. Чеки на материалы у меня в папке, и там везде моя подпись. А твоя «работа» — это плата за проживание и питание в течение пяти лет. Считай, что ты был очень дорогим и очень ленивым разнорабочим.
Светлана Петровна попыталась схватить меня за рукав.
– Мариночка, деточка, ну одумайся! Малина — это же символ семьи, уюта... Ну хочешь, я сама тебе эти розы посажу обратно?
Я аккуратно высвободила руку.
– Они мертвы, Светлана Петровна. Вы их убили. Вместе со своим сыном. А теперь уходите. Оба.
Я развернулась и пошла в дом.
Внутри всё дрожало, но я не позволяла себе остановиться. Я зашла в гардеробную, схватила первые попавшиеся большие черные мешки для мусора и начала кидать туда вещи Игоря. Свитера, джинсы, носки — всё летело в одну кучу. Я не складывала их аккуратно, мне было плевать, помнутся они или нет.
Через пять минут я вытащила первые два мешка на крыльцо. Игорь стоял у машины и о чем-то яростно спорил с Олегом. Светлана Петровна сидела на пассажирском сиденье и, кажется, плакала.
– Вот твои вещи, — я скинула мешки с крыльца. — Остальное заберешь через неделю. Я оставлю их у охраны на КПП.
– Ты еще приползешь! — крикнул Игорь, загружая мешки в багажник. — Ты еще узнаешь, как одной в таком доме жить! Одичаешь со своими цветами!
– Посмотрим, — ответила я и закрыла дверь.
Я прислонилась спиной к дубовому полотну и закрыла глаза. В доме было тихо. Только тикали часы в прихожей — тик-так, тик-так. Я слышала, как за окном взревел мотор машины, как зашуршал гравий под колесами, и как постепенно всё стихло.
Я прошла на кухню. На столе осталась недоеденная тарелка борща. Жир на поверхности уже начал схватываться белой пленкой. Я взяла тарелку и вылила содержимое в унитаз. Тщательно вымыла её, вытерла насухо полотенцем. Потом вымыла плиту, раковину, пол. Каждое движение было выверенным, почти механическим.
Когда в доме не осталось ни следа их присутствия, я вышла в сад.
Дождь всё-таки начался. Мелкий, холодный, он смывал пыль с развороченной земли. Я села на ту самую скамейку с облупившейся краской. Перед глазами стояло побоище. Мой труд десяти лет был уничтожен за одно утро.
Но, странное дело, я не чувствовала отчаяния.
Я смотрела на голые кусты пионов, которые Игорь не успел выкорчевать до конца. Кое-где из земли всё еще виднелись розовые почки. Земля — она сильная. Если её не травить, она затянет любые раны.
Я посидела так полчаса, чувствуя, как намокает куртка. Холод больше не пугал, он бодрил.
Завтра я пойду в садовый центр. Нет, завтра воскресенье, я поеду на рынок к знакомым девчонкам-цветочницам. Куплю новые саженцы. Может, не такие дорогие и породистые, но живые. Возьму пару кустов сирени — той, что пахнет детством. И еще обязательно посажу жасмин под окном спальни.
А малину... малину я куплю на рынке. В пластиковом стаканчике. Сладкую, крупную, чужую. И съем её одна, сидя на крыльце, и никто не будет говорить мне, что я неправильно живу.
Ипотеку я потяну, премия в следующем месяце должна быть хорошая. В крайнем случае, возьму подработку по аудиту. Зато в этом доме больше не будет пахнуть чужими советами и обесцениванием.
Я встала, отряхнула ладони и пошла в дом. Нужно было вызвать мастера, чтобы завтра с утра сменил замки. Старый ключ я положила на комод в прихожей. Он выглядел каким-то маленьким и бесполезным, как и вся моя прошлая жизнь с человеком, который считал мои мечты мусором.
Вечером я заварила себе крепкий чай с мятой. Сидела у окна, смотрела, как темнеет небо. В голове крутилась одна мысль: надо будет переклеить обои в гостиной. Те, что выбирала Светлана Петровна — в жуткий коричневый цветочек — должны исчезнуть первыми. Я хочу светлые, почти белые. Чтобы в комнате было много воздуха.
И цветов. Цветов у меня будет еще больше, чем раньше.
А как бы вы поступили, если бы близкий человек уничтожил ваше многолетнее хобби ради своей выгоды? Стоит ли прощать такое «благодеяние»?