— Ты как мебель, Лена. Старая, пыльная мебель, — Игорь Степанович бросил мой отчет на стол так, что засохшее кофейное пятно на бумаге будто ожило и издевательски мне подмигнуло.
Он кивнул на мою камеру. Старую, с трещиной на защитном стекле. На ту самую, которая когда-то кормила меня надеждами, а теперь... теперь она просто лежала здесь, в этом подвале, среди спертого воздуха и гудящих ламп.
— На ЭТО снимала? Серьезно? — его голос скрежетал, как ржавые скрепки.
Я молчала. Руки — холодные, серые. Как линолеум под ногами. Скрежет принтера больно бил по ушам.
— Позор, — выплюнул он.
И в этот момент внутри что-то щелкнуло. Коротко. Сухо. Как ломается пластик.
А он прав? Может, я и правда... просто дура, которая застряла в прошлом веке? Или это он еще не понял, на что способна «старая мебель», когда её доводят до края?
Первый месяц я просто глотала пыль. Буквально. Игорь Степаныч, этот любитель дешевого пойла и дорогих понтов, завалил меня архивами. «Ты же у нас ретро-леди, вот и копайся в старье», — ржал он, проходя мимо моего закутка.
Я терпела. А что делать? 42 года, кредиты, двое детей, которых надо кормить. Куда я пойду? Но по ночам... ох, по ночам я доставала свою «старушку». Чистила объектив. Руки-то помнили всё. Знаешь, как это бывает? Когда пальцы сами знают, где подкрутить, где нажать.
К месяцу третьему я начала замечать странное. Наш отдел маркетинга гнал такую туфту, что даже принтер, казалось, плевался краской от отвращения. Идеальные лица из фотостоков. Пластиковые улыбки. Тьфу, смотреть тошно.
Я начала снимать сама. Тихо. Втихаря. Да ладно там, спросить-то боялась, просто делала.
Снимала наших работяг в цеху. Снимала, как пар идет от кружки в перерыве. Как морщится охранник на входе, когда солнце бьет в глаза. Живое всё. Настоящее. Боже, как я боялась, что он узнает! Сердце в пятки уходило каждый раз, когда его тяжелые шаги — бум, бум, бум — раздавались в коридоре.
— Лена, ты еще здесь, епт? — орал он.— Да, Игорь Степаныч. Доделываю отчет.
А сама прячу флешку чуть ли не в носок. Понимаешь, типо шпионка из подвала. Смешно? Наверное. Но драйв был такой... прямо-таки электрический. Я чувствовала: что-то назревает.
День Х настал внезапно. Презентация для инвесторов. Игорь Степаныч весь в мыле, галстук набок, потный какой-то. Агентство, которому он отвалил кучу бабла, прислало макеты — а там пустота. Гламурная, тошнотворная пустота. Заказчик, суровый мужик в дорогом костюме, морщится: «Хрень. Не верю я этим вашим картинкам. Где завод? Где люди?».
И тут... я не знаю, что на меня нашло. Внутри — волны. Желудок сжался.
Я просто подошла и вставила свою флешку в их навороченный бук. Руки дрожали? Нет. Они были ледяными и спокойными.
Экран вспыхнул. Первый кадр. Руки старого мастера, все в мазуте, в морщинах, но такие... надежные. Второй — искры от сварки, как салют на фоне серого бетона.
В зале тишина. Звенящая. Прям-вот-так-вот тихо стало.
Я посмотрела на Игоря. Его лицо... о, это надо было видеть!
Оно сначала пошло красными пятнами, а потом резко побелело. Как мел. Рот открылся, губы задрожали, как у ребенка. Он пытался что-то сказать, но из горла вылетел только сиплый хрип.
— Это... это что за самодеятельность? — прошептал он, вцепившись в край стола так, что костяшки побелели. Руки у него реально ходуном ходили.
— Это реальность, Игорь Степанович, — ответила я. Громко. Твердо. Без тени сомнения. — Моя реальность. На ту самую старую камеру. Помните? Модель из прошлого века.
Заказчик встал. Медленно так. Подошел к экрану, коснулся пальцем изображения.
— Вот это — работа, — сказал он, не оборачиваясь. — Кто автор?
Всё закрутилось быстро. Инвесторы поставили условие: брендингом завода занимаюсь я. Весь отдел креатива — под моим началом. Прямо из подвала — в кресло директора по маркетингу.
А Игорь Степанович? Его не уволили. Нет. Справедливость — штука тонкая.
Теперь его пересадили в мой подвал. Да-да. В тот самый, где воняет пылью и гудят лампы. Свежего воздуха там нет, зато бумажной работы — завались.
Теперь он составляет отчеты. Те самые, скучные, серые. А я... я захожу туда раз в неделю. Просто посмотреть.
Он встает, когда я вхожу. Смотрит в пол. Больше не называет меня мебелью.
— Игорь Степанович, — говорю я, поправляя воротник нового пиджака (честное слово, он стоит как три его зарплаты). — Опять пятно на отчете? Непорядок. Исправьте к вечеру. И не забудьте протереть принтер, он скрипит.
Он кивает. Молча. Сутулится, будто стал меньше ростом.
Цена моей победы? Полгода жизни в страхе и копеечная зарплата. Но когда я вижу его сгорбленную спину в моем бывшем закутке, я понимаю: оно того стоило. Каждой секунды. Теперь правила устанавливаю я.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Вчера я купила новую камеру. Последнюю модель, зверь-машина. Держала её в руках — тяжелую, прохладную — и вдруг поняла. Дело же не в линзах. И не в пикселях. Вообще не в этом.
Дело в том, как ты видишь этот мир. Понимаешь? Даже если ты сидишь в подвале, ты можешь видеть космос. А если ты пустой внутри, как дырявый карман, то даже в золотом офисе ты останешься просто... пылью под ногами.
Прошло пять лет. Моя студия теперь — одна из лучших. Дочка учится на оператора, помогает мне на крупных съемках. Мы часто смеемся, вспоминая ту старую камеру с трещиной. Она до сих пор стоит у меня на полке в кабинете. Как трофей.
Игорь Степаныч давно уволился, уехал куда-то в область. Говорят, работает сторожем на какой-то стоянке. Иногда, совсем редко, мне его жаль. А потом я вспоминаю его хохот и то, как он швырял мне отчеты в лицо — и жалость улетучивается, как дым.
Справедливость — она ведь как объектив. Нужно просто правильно настроить фокус. И тогда всё, понимаешь, абсолютно всё встанет на свои места.
А вы? Вы всё еще боитесь, что вас назовут «старой мебелью»? Или уже начали чистить свой объектив, несмотря на то, что вокруг гудят лампы и воняет дешевым кофе?
В конце концов, жизнь — это не то, что с нами происходит. Это то, как мы на это смотрим. И я свой выбор сделала.
Навсегда. Вот и весь рассказ.
А он прав? Может, вот так. Навсегда. Засохшее пятно. Трещина. Телефон. Старый. Камера. Моя. Игорек Степаныч. С его вечным запахом дешевого растворимого кофе. Спертый воздух подвала. Гудят лампы. Скрипит принтер.
«Елена, — его голос. Холодный. Как ржавые скрепки. — Это ты снимала, да? На ЭТО?»
Я смотрю на камеру. Шершавая, как старая кожа. Когда-то она была моей. Моей. А теперь… Мои руки. Холодные. Серые. Как всё вокруг.
«Да, Игорь Степаныч. Моя».
«Серьезно? Ты еще этим пользуешься? Мы же в двадцать первом веке. Ты как будто из прошлого века. Мебель. Вот ты кто. Старая мебель».
Мебель. Я. В своей жизни. Вот так. Тишина. Только гул ламп. Мой желудок. Пустота. Холод.
«Ну, я…»
«Не оправдывайся. Просто… неужели ты? Это позор».
Позор. Да. Вот оно. Ощущение. Сердце — камень. Грудь — будто бетон залили. Слезы? Нет. Только пустота. Холод. По телевизору говорят — всё движется. Развивается. А я. Я — мебель.
Он подходит. Его рука. Широкая. Небрежно. Толкает камеру. Чуть не сбивает с края стола. Я вскрикиваю. Тихо. Едва слышно. «Осторожнее!»
Его глаза. Пустые. Как мое будущее. Он не видит. Не хочет видеть. Для него я — старая. Сломанная. Лишняя.
«Извинись», — говорит он. Так. Будто приказывает. Но я. Молчу. Впервые. За десять лет. Молчу. И смотрю. На эту трещину. На пятно кофе. И понимаю. Что-то. Щелкнуло. Внутри. Коротко. И сухо.
Камера. Шершавая. Как старая кожа. Моя. Игорь Степаныч рядом. Запах. Спертый воздух. Всё серое. Как мои руки. Холодные. «Ты еще этим пользуешься?» — смеется он. Громко. Как будто я — анекдот. «Мы же в двадцать первом веке. Ты как будто из прошлого века. Мебель. Вот ты кто». Мебель. Я. В своей жизни. Пустота. Желудок. Холод. Гул ламп. «Не оправдывайся. Просто… неужели ты? Это позор». Позор. Да. Сердце — камень. Грудь — бетон. Слезы? Нет. Только холод. Пустота. По телевизору — всё движется. Развивается. А я. Мебель. Его рука. Широкая. Небрежно. Толкает камеру. С края стола. Чуть не роняет. «Осторожнее!» — вскрикиваю. Тихо. Едва слышно. Его глаза. Пустые. Как мое будущее. Не видит. Не хочет. Для него — старая. Сломанная. Лишняя. «Извинись», — приказывает. Молчу. Впервые. За десять лет. Молчу. Смотрю. На шершавую камеру. На трещину. На засохшее пятно кофе. И понимаю. Щелкнуло. Внутри. Коротко. И сухо.
Вот она. Вспышка. В глазах. Не от лампы. От чего-то другого. На улице. Слепящий луч. Прямо на голубя. Грязного. Сгорбленного. Но в этом свете. Он… другой. Живой. Будто ангел.
Не думаю. Просто хватаю камеру. Тяжесть. Привычная. Пальцы. Замирают. Вот-вот. Нажать.
«Что ты там делаешь?» — Игорь Степаныч. Снова. Голос. Раздраженный. Страшно. Выглядеть глупо. Перед ним. Перед кем угодно. Зачем эта камера? Зачем этот кадр? Нелепо. Но взгляд. На голубя. Он ждет. Как будто. Щелчок.
Это — Елена!
Ты где опять?Я что, сам должен?Холод. В голосе.Вот. В кабинете. Внутри.Ведь бумага. Ну да.Серая. На столе.Ну и пыль. Старая.Как жизнь. Вот толькоИгоря Степаныча. И моя, наверное.
— Я… фотографировала.Бред. Вот это.Знаю. Но сказать хоть что-то.Страшно. Глупо.С камерой этой. Ну да.Дурацкой. Старой. Как я.
— Фотографировала? Что?Да вот. Обои?Смех. Тяжелый.Как гиря. В животе.Тошно. Хочется выплюнутьВсё. Слова. Злость.Но нельзя. Здесь нельзя.Ведь уволит. А куда я пойду?Сорок два. Двое детей. Ипотека.
— Голубя. На улице.Свет был красивый.Молчит. Смотрит. Как на идиотку.Ну да. И тоЯ и есть. Идиотка.С камерой. В офисе. В выходной.Вот.
— Ладно. Да что.Делай отчет. Да что.Быстро. И чтоб без ошибок.Ну. Ушел. И то.Шаги. Тяжелые. Как приговор.А я… стою. С камерой. В руках.Вот это.
Холодно. Пальцы немеют.Но не от холода. От страха. От злости. От… бессилия.Внутри что-то щелкнуло. И сухо. Да что.Коротко. Больше не боюсь. Почти.Камера. Вверх.Снова голубь. Только теперь… другой.Злой. Будто смотрит. Прямо в душу.Ну. Снимаю. Раз. Два. Три.Ну да.
Запах кофе. Дешевого. Растворимого.Да вот. Тошнит.Но не от кофе. От работы. От жизни. От себя.Отчет. Надо делать. Но… нет.Не сегодня. Но вот.Не сейчас.
Снимки. Сначала.Ведь отправить. Анонимно. На конкурс.Да что. «Эстетика распада».Ну да. Почему бы и нет?
— Лена, тут тебя… на съемку зовут.Игорь Степаныч, собственной персоной.Улыбается. Фальшиво. Как всегда.Что? Да вот.Съемка? Вот это.Мне?
— Да, вот, журнал один… «Городской стиль».Видели твои фото в сети. Понравилось.Ну. Смотрю на него. Сверху вниз.Впервые, наверное. Не боюсь.Вот. Почти. Вот это.
— И что?— Ну, как что… предлагают.Тебе. Снимать. Для них.Смешно. До жути.Еще вчера – никто. Пыль под ногами.Да вот. А сегодня… фотограф.
— И сколько платят?Лицо меняется.Ну. Злость.Ведь ему же не нравится. Мой успех.Точно.
— Это не твое дело.Ну. Согласна – работаешь. Нет – до свидания.А вот и хамство. Родное. Привычное.Действует, и тоТолько… не. Больше.
— Знаешь, ну и Игорь Степаныч… я подумаю.Но вот. Разворачиваюсь. Ухожу.Шаги легкие. Смеюсь. Тихо.В спину – злость.Шипит. Как змея.
Съемка. Первая. Профессиональная.Свет. Камера. Модель. Все как в кино.Ну да.Только… трясет. Внутри.Страшно. Глупо.
— Лена, но вот ну что ты возишься? Быстрее!Фотограф. Главный. Кричит.Да вот. Бесит.Но молчу. Надо. Надо доказать. Себе.Вот это. Ему. Всем.
Щелк. Щелк. Щелк.Камера. Не слушается. Плывет. Все.
— Стоп!Что за фигня? Почему все размыто?Смотрю на экран. Ужас.Все испорчено. Из-за меня.Руки дрожат. Голос – шепот.— Я… не знаю.— Не знаешь? А кто знает? Ты фотограф или кто?Тишина. Давит. Все смотрят. Ждут.Да что. А я… ничего не могу.Пусто. В голове. И в груди.Холодно. Может, он прав?Может, я… просто дура? С камерой.
Внутри – пустота. Холод.Глаза. Смотрят. Все.Игорь. Он. Стоит. Напротив.Лицо – маска. Злость. Скрытая.Едва. Он же знал.Про журнал. Про успех. Не мой. Его.Теперь. Мой.
— Елена.— Голос. Ровный. Обманчиво.
— Вы же понимаете, что это нарушение. Трудового договора. Статья. Увольнение. По ней. Круги под глазами. От бессонницы. Или от страха? Нет. Только вот. Холод. В груди. Не тот, что раньше. И то не сжимающий, а наоборот, расширяющий. Словно воздух. Впервые. Свободно. Дышать.
— Статья? — Улыбка. Легкая. Едва заметная. — Игорь Степаныч. Вы уверены? Он напрягся. Челюсть сжала. Видно, ему не нравится моя спокойность. Ему нравится, когда я боюсь. Когда я на коленях.
— Я. Все. Видел. — Процедил сквозь зубы. — Фотографии. В журнале. Это не ваше. Это моя идея. Вот оно, главное. Моё. Не его. Моё. Успех. Мой.
— Ваша идея? — Поднимаю бровь. — Интересно. А мне казалось, я сама стояла перед камерой. Сама выбирала позы. Руки не дрожат. Никогда. Раньше дрожали. Всегда. Но теперь нет.
На столе лежит обычный белый конверт. Толстый.
— Это не имеет значения. — Игорь снова наступает вперед. — Вы нарушили условия.
— А вот имеет. — Беру конверт. Шорох бумаги. — Это тоже ваша идея?
Кладу на его стол, перед его руками. Тяжелый чек от журнала. Его годовой зарплаты. Сверху ещё моя за эти месяцы.
— Премия за вашу идею. — Глаза его расширились.
— Мне предложили снимать для других. Там платят хорошо. Очень.
Он молчит. Только дыхание стало чаще. Слышно гудение ламп над головой. Скрежет принтера в дальнем углу.
— Так же, что, Игорь Степаныч? — Встаю. Расправляю плечи.
— Что смотришь? — Оборачиваюсь. А? Стоит. В дверях. Руки в карманах. Джинсы вытянулись на коленях. Он смотрел. Вот как я тогда. На него. Снизу вверх. Тяжело. Очень.
— Ты чего? — Плечом дергает. — Да так.
Отхожу от стола. Холодно. Ноги мерзнут. Линолеум дрянной. Жесть.
— Чего стоишь? — Слушай. — Он вперед. Шаг. — Ну, ты это. Зря.
Зря? Ну да. Как обычно. Как всегда. Всё же зря. Жить зря. Любить тоже, наверное.
— Что зря? — Смотрю в глаза. Ненавижу.
— Ну, ты это... — Запинается. — С Игорем. Ты же понимаешь. Он же не со зла.
Что-то теплое. Во мне зашевелилось. Глупое. Да. Надежда. Вот она. Живет. И живет, сука.
— Он тебя просто защищал. — Продолжает.
Защищал? Меня? От чего? От себя? От моей жизни? От моего успеха?
— Защищал. — Повторяю, как эхо. — Да. Как же он меня защищал. — Смех. Сухой. Горький.
— Лен, ну чего ты. — Подходит ближе. Руку тянет. — Ну, вот не надо так.
Внутри меня всё обрывается, как нитки гнилые рвутся.
— Не трогай. — Рычу. Тихо. Но внятно.
Он останавливается. Смотрит. Ждет. А чего ждать? Чего он ждет? Объяснений? Прощений? Или просто момента, когда я сломаюсь?
— Ты же знаешь. — Шепчет. — Я тебя люблю.
Любит? Меня? Да. Ну да. Любит. Как вещь. Как игрушку. Как что-то своё, личное. То, что можно показать друзьям. Похвастаться.
— Любишь. — Голос.
Дрожит.— А я. Нет. Разворачиваюсь. Иду. К двери. Спиной. Чувствую. Его. Взгляд. Тяжелый. Липкий.— Куда ты? — Слышу сзади.— Туда, где меня не надо спасать.Хлопаю дверью. Коридор длинный, темный. В конце — свет маленький, как надежда. Иду туда. Надо идти. Запах пыли старой, влажной. Как в детстве, в бабушкином подвале. Там я пряталась от всех. Там было безопасно. Там я могла быть самой собой.
Меня называли пустым местом. Прямо в лицо, при гостях, за накрытым мною же столом. Двенадцать лет я была «просто Леночкой», которая подает кофе, вытирает пыль и не отсвечивает. Двенадцать лет! Муж смеялся, друзья его поддакивали, а Игорь… тот вообще сочувственно хлопал по плечу: «Ну, Ленок, таланта у тебя ноль, зато хозяйка справная, щи варишь — пальчики оближешь».
А потом в один вечер внутри что-то щелкнуло. Коротко и сухо. Я просто встала, взяла старую камеру — ту самую, с трещиной на защитном стекле — и ушла. Без чемодана. В чем была. Вы думали, я пропаду? Сгнию в канаве без ваших подачек и мудрых советов? Ну-ну. Посмотрите на меня сейчас. Смешно? Мне — очень. Потому что я выжила там, где вы бы и дня не протянули. Вопрос только в одном — стоило ли ждать двенадцать лет, чтобы наконец начать дышать?
Первый месяц я жила на вокзалах и в таких клоповниках, что запах старой пыли, кажется, въелся в кожу навсегда. До сих пор, когда чувствую что-то похожее, спина холодеет. Спертый воздух подвалов, где я снимала угол под свою «студию»… господи, вспоминаю — и в дрожь бросает. К месяцу третьему я перестала считать копейки на этот жуткий растворимый кофе, от которого изжога такая, что выть хочется. Работала как проклятая. Понимаешь? Спала по три часа на холодном линолеуме, потому что на кровать денег не было. Линолеум был дрянной, шершавый, ноги постоянно мерзли. Я пахала. Скрежет старого принтера, гул этих дурацких люминесцентных ламп — вот была моя музыка.
Дружки мужа звонили, чтобы поиздеваться. «Ну что, магнатша, — ржал Игорь в трубку, — как там твои шедевры? Может, приедешь, полы поциклюешь? Мы заплатим». А я молчала. Просто вешала трубку. У меня не было времени на их яд. Я видела цель. Каждое утро я смотрела на ржавые скрепки на своем столе и клялась: я их уничтожу. Не физически, нет. Я уничтожу их своим успехом. Чтобы они смотрели на меня и задыхались от собственной никчемности. И вот, когда пальцы уже сводило от усталости, а глаза стали как у человека, который не спал неделю — честное слово! — пришел первый крупный контракт.
Тот день я не забуду. Моя первая персональная выставка. В центре города. Игорь пришел первым — хотел, видимо, поглумиться напоследок. Я видела, как он зашел. Вальяжный такой, в пальто за сто тысяч, зубы скалит. И вдруг — замер. Прямо у входа. Его лицо… Боже, оно на глазах стало белым, как мел. Рот приоткрылся, руки в карманах начали мелко так дрожать. Он смотрел на мои работы. На чеки с пятью нулями, которые стояли под каждой фотографией. А потом в зал ввалился муж.
Тот самый, который прочил мне место у плиты до гроба. Стоит, глазами хлопает, как рыба, выброшенная на берег.
«Лена? Это… это всё твоё?» — выдавил он. Голос сиплый, сорванный, будто его за горло взяли. Я подошла к ним вплотную. Запах его дорогого парфюма, который раньше вызывал у меня парализующий ужас, теперь казался просто вонью. Дешевкой.
«Моё», — говорю. Спокойно так, даже лениво. У него кадык дернулся. Он смотрел на меня, а видел совсем другого человека. Не ту «Леночку», а женщину, которая стоит дороже, чем вся его фирма вместе с потрохами. В глазах у него была такая дикая смесь зависти и страха, что мне на секунду стало их жалко. Но только на секунду.
Теперь у меня всё иначе. Твердо. Без тени сомнения.
Игорь пытался влезть в долю через неделю после выставки — прислал своего юриста, типо «по старой дружбе». Я этот договор даже не читала. Просто порвала и в мусорку кинула. Прямо при нем.
Муж… ну, этот вообще персонаж комический. Приполз с букетом завядших роз. «Давай начнем сначала, я всегда в глубине души верил, что ты гений». Верил он! Ага, конечно.
Сейчас я смотрю на них и не чувствую даже злости. Пустота. Чистая, звенящая пустота. Я наняла лучших адвокатов. Развод прошел быстро, хотя он и пытался цепляться за каждый стул. В итоге он лишился половины того, что, как он думал, принадлежало только ему.
Справедливость? О, да. Она оказалась на вкус как крепкий кофе без сахара — горькая, но бодрящая. Теперь они для меня — просто шум. Фон. Как гул машин за окном. Я больше не спрашиваю себя: «А вдруг он прав? Вдруг я дура?». Я знаю: я не ошибалась. Каждое мое решение, каждый синяк от сна на полу — всё было не зря.
Прошло восемь месяцев. Моя компания генерирует пятьсот тысяч в месяц. Чистыми.
Вчера свекровь позвонила — та самая, что называла меня «бесприданницей» и «приживалкой». Голос дрожит, заискивает. Оказывается, её сыночку, моему бывшему, нужна работа. Дела у него совсем швах. Я помогу, почему нет? Я же не зверь. Но на моих условиях. Будет курьером. Или полы мыть в студии, если вакансия освободится.
А вчера он пришел. Без звонка. Стоит в дверях моей новой студии. Руки в карманах, джинсы на коленях вытянулись — какой-то весь помятый, заросший. Смотрит на меня. Снизу вверх. Прямо как я на него двенадцать лет. На полу — новый дорогой ковролин, а мне всё кажется, что это тот дрянной линолеум.
— Ты чего? — Оборачиваюсь. На столе отчет, на нем засохшее пятно от кофе. Мое напоминание о прошлом.
— Слушай, — он шаг вперед делает. — Ну, ты это… зря. Игорь же… ну да… он не со зла. Он тебя тогда просто защищал.
Защищал? Меня? От чего? От успеха? От моей собственной жизни? Внутри что-то щелкнуло. Снова. Тот же звук — сухой и окончательный.
— Да. Как же. Он меня защищал, — повторяю как эхо. Смех сухой, горький. — Отлично вышло.
Он подходит ближе, руку тянет. Хочет коснуться моего плеча.
— Не трогай, — рычу. Тихо, но так, что он аж присел.
Он останавливается. Ждет чего-то. Прощения? Объяснений? Или момента, когда я сломаюсь и упаду в его объятия?
— Я же тебя люблю, — шепчет. — Знаешь же…
Любит? Меня? Да черта с два. Любит он свою власть надо мной, которой больше нет. Любит он ту покорную тень, которая исчезла. А я смотрю в его глаза и понимаю — там нет ничего, кроме пустоты и страха перед будущим.
— А я — нет, — отрезаю.
Разворачиваюсь и иду к своему столу. Спиной чувствую его взгляд. Тяжелый, липкий, как грязь.
— Куда ты? — слышу сзади.
— Туда, где меня не надо спасать. Где я сама спасаю кого захочу.
Хлопаю дверью. Так, чтобы стекла задрожали. Чтобы этот звук он запомнил на всю оставшуюся жизнь.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. И теперь они будут играть по моим правилам или не будут играть вовсе.
А вы бы смогли так — оставить всё, во что верили двенадцать лет, чтобы наконец найти себя?
