Новые туфли натирали пятку до крови.
Я сидела во главе стола и улыбалась, чувствуя, как пульсирует боль в ноге. Но снять туфли было нельзя.
— Верочка, спину ровнее! — прошипела мне на ухо Аделаида Марковна. — На нас смотрят Люди.
Она произносила слово «Люди» с большой буквы. Словно это были не наши соседи, не троюродная тётка из Сызрани и не коллеги Кирилла, а королевская свита.
Сегодня нам 21 год. «Опаловая свадьба», как сказала свекровь.
Я посмотрела на мужа. Кирилл увлечённо накладывал себе салат. Майонез капнул на лацкан пиджака. Я привычно потянулась салфеткой, чтобы вытереть.
— Оставь, — он отмахнулся. — Мать заметит.
Он боялся не пятна. Он боялся замечания мамы. В 45 лет.
В зале ресторана «Олимп» было душно. Тридцать пять человек гостей гудели, звенели вилками, кричали «Горько!».
Я встала, чтобы поцеловать мужа под счёт тамады.
«Один, два, три...»
Его губы были маслеными и холодными.
— Пятнадцать! — орала толпа.
Я села обратно, чувствуя себя куклой в витрине.
— Вера, ты почему не ешь заливное? Я же для тебя заказывала, — голос свекрови перекрыл шум.
Она сидела справа от Кирилла. Всегда справа. Главное место.
— Спасибо, Аделаида Марковна. Я не голодна.
— Конечно. Ты же у нас вечно на диетах. В твоём возрасте кожу надо беречь, а не худеть, — она громко рассмеялась.
Гости вежливо хихикнули.
Моя подруга Лена, сидевшая через два стула, закатила глаза и сделала вид, что стреляет себе в висок из пальца. Я слабо улыбнулась ей.
— Мне нужно выйти, — тихо сказала я мужу.
— Куда? Сейчас горячее понесут. Мама расстроится.
— В дамскую комнату. Это срочно.
Я выскользнула из-за стола, стараясь не хромать. Туфли — подарок свекрови. «Носи, Вера, это итальянские, дорогие». Они были на размер меньше, но сказать об этом я не посмела.
Как не смела сказать «нет» 21 год подряд.
В коридоре ресторана было прохладно. Я дошла до туалета, но заходить не стала. Там была очередь из раскрасневшихся тётушек.
Я свернула в боковой проход, ведущий к запасному выходу на террасу. Там обычно курили официанты.
Мне нужен был воздух. Хотя бы минута тишины.
Дверь на террасу была приоткрыта. Я уже взялась за ручку, когда услышала знакомый кашель.
Кирилл.
И голос Аделаиды Марковны. Низкий, властный, без тех елейных ноток, что были в зале.
— ...ну ты и размазня, Кирюша. Соберись.
— Мам, ну она же заметит. Я не могу так врать в глаза, — голос мужа дрожал.
Я замерла. Рука застыла в сантиметре от ручки двери.
О чём они? Любовница? Долги?
Я прижалась спиной к стене, стараясь не дышать.
— Что она заметит? — фыркнула свекровь. — Она 21 год ничего не замечала. Удобная дура. Идеальный вариант. Пашет как лошадь, лишнего не спросит.
Меня словно ударили под дых.
— Но квартира... Мам, это перебор. Она же думает, что ипотеку мы закрыли своими силами. Она на трёх работах горбатилась.
— И правильно думает. Закрыли. Только квартирка-то на меня оформлена, — голос свекрови звучал самодовольно. — Я тебе говорила: не женись на голодранке без брачного договора. Вот я и подстраховалась.
— А если она документы увидит?
— Какие документы? Я подсунула ей копии пять лет назад. Она даже не читала, подмахнула и побежала свои букеты крутить.
Послышался звук зажигалки. Кирилл закурил. Он бросил курить три года назад, когда у меня нашли астму. Ради меня.
Оказывается, не бросил.
— Короче, слушай сюда, — продолжила Аделаида Марковна. — Сейчас юбилей отгуляем. Людям пыль в глаза пустим. А через месяц подашь на развод. Лидочка, дочка префекта, уже ждёт. Там перспективы, Кирюша. А эта... Старая она уже. Отработанный материал.
— Жалко её... — вяло протянул мой муж.
— Себя пожалей! Ты в этой хрущёвке сгнить хочешь? Я всё решила. Иди, умойся, а то рожа красная. И улыбайся!
Шаги. Они шли к двери.
Я метнулась в сторону, за огромную кадку с фикусом в тёмном углу коридора.
Дверь распахнулась. Они прошли мимо меня. Кирилл вытирал лоб платком. Свекровь поправляла массивное золотое колье.
Они вернулись в зал. В свет, к музыке и тостам за «вечную любовь».
А я осталась в темноте.
Я сползла по стене на корточки. Ноги в тесных туфлях горели огнём. Но эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.
21 год.
Я вспомнила, как мы экономили на еде, чтобы закрыть платёж досрочно. Как я не поехала на похороны бабушки, потому что билеты были дорогие, а нам «нужно платить за стены». Как я работала с температурой 39, собирая свадебные арки.
«Удобная дура». «Отработанный материал».
Я посмотрела на часы на руке.
19:37.
В 20:00, ровно через 23 минуты, по сценарию свекрови, я должна встать и произнести речь. «Благодарность маме за сына».
У меня было 23 минуты.
Я могла бы убежать. Просто уйти через черный ход, выключить телефон и исчезнуть.
Могла бы ворваться в зал и вцепиться ей в волосы.
Но я посмотрела на свои руки. Пальцы были в мелких шрамах от шипов роз. Руки труженицы. Руки, которые построили их благополучие.
Злость, холодная и острая, как скальпель, вытеснила слёзы.
Я достала телефон.
Зашла в приложение «Госуслуги». Руки не дрожали.
Заказала выписку ЕГРН на нашу квартиру. Она пришла мгновенно — спасибо цифровизации.
«Собственник: Лебедева Аделаида Марковна. Дата регистрации права: 15.03.2005».
Вот оно. Черным по белому.
Потом я открыла галерею. Папка «Разное». Там хранились скриншоты переписок Кирилла с некой «Лидочкой», которые я нашла полгода назад, но боялась себе признаться. Я думала — флирт.
Теперь пазл сложился.
Я встала. Сняла туфли.
Да, прямо так. Сняла дорогие итальянские колодки и поставила их аккуратно у фикуса.
Осталась босиком. В колготках на холодном кафеле.
Мне стало удивительно легко.
Я пошла обратно в зал. Босиком.
Официант у входа, молодой парень с добрыми глазами, удивлённо посмотрел на мои ноги.
— Вам помочь? — шепнул он.
— Да, — я посмотрела ему в глаза. — Дима, ты можешь подключить мой телефон к проектору? Сейчас будет сюрприз для именинников.
— Конечно, — он заулыбался. — Фотоколлаж?
— Вроде того.
Я отдала ему телефон.
— Включишь, когда я подам знак. Подниму руку с бокалом.
Я вошла в зал.
Музыка играла громко — Верка Сердючка, любимая песня свекрови. Гости танцевали.
Я прошла к своему месту, ступая мягко, как кошка. Никто не заметил, что я без обуви. Скатерть была длинной.
— Ты где ходишь? — шикнула Аделаида Марковна. — Сейчас горячее остынет!
Кирилл сидел, уткнувшись в телефон. Наверное, писал Лидочке.
Я налила себе полный бокал вина.
— Мама, — сказала я громко.
Она вздрогнула. Я никогда не называла её так с такой интонацией. Без заискивания. Твёрдо.
— Что?
— Я готова сказать тост. Раньше времени. Вдохновение нашло.
Я посмотрела на часы. 19:59.
— Ну давай, — она милостиво кивнула. — Внимание всем! Наша Верочка хочет сказать!
Музыку приглушили. Гости начали рассаживаться, вытирая потные лица.
Тридцать пар глаз смотрели на меня.
Лена с тревогой глядела на мой полный бокал. Сестра Таня улыбалась, ожидая дежурных фраз.
Я встала. Пол под ногами был твердым и честным.
Я подняла бокал. Это был знак.
За моей спиной, на большом белом экране, где до этого крутились слайды «нашей счастливой жизни», картинка мигнула.
— Дорогие гости, — начала я. Голос не дрожал. — Вы все знаете, что мы с Кириллом вместе 21 год.
— Золотые дети! — крикнула тётка.
— Да, — кивнула я. — Но мало кто знает секрет нашего успеха. А секрет прост.
Я сделала паузу. Аделаида Марковна довольно улыбалась, поправляя прическу.
— Секрет в том, — продолжила я, глядя ей прямо в переносицу, — что все эти годы я была, как выразилась Аделаида Марковна 23 минуты назад... удобной дурой.
Улыбка сползла с лица свекрови, как плохо приклеенные обои.
— Вера, ты что несёшь? — прошептал Кирилл, пытаясь дернуть меня за руку.
Я отдернула руку.
— Не трогай меня.
— Вера! Сядь! Ты пьяна! — взвизгнула свекровь, привставая.
— Сидеть! — рявкнула я так, что она плюхнулась обратно. — Я ещё не закончила.
Я повернулась к экрану.
— Дима, включай.
На огромном экране появилась выписка из ЕГРН. Крупно. Чётко.
«СОБСТВЕННИК: ЛЕБЕДЕВА АДЕЛАИДА МАРКОВНА».
По залу пронёсся шепоток. Кто-то надел очки.
— Вы видите документ на квартиру, за которую я, Вера Лебедева, платила 15 лет, работая без выходных, — мой голос звенел в тишине. — Кирилл, скажи гостям, кто платил ипотеку?
Кирилл вжался в стул, став, казалось, в два раза меньше.
— А теперь второе фото, — скомандовала я.
На экране появилась переписка.
«Кирилл: Мам, она узнает про Лиду. Мама: Плевать. Квартира на мне. Выкинем её после ремонта на даче. Она отработанный материал».
Тишина стала мёртвой. Слышно было, как муха бьётся о стекло.
Я посмотрела на свекровь. Она была белой, как скатерть. Её рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.
Рука, державшая бокал с красным вином, затряслась.
Пальцы разжались.
Бокал упал на стол, заливая белоснежную скатерть красным пятном, похожим на кровь. Осколки брызнули во все стороны.
— Будьте счастливы, — сказала я в тишине. — Ремонт на даче доделывайте сами.
Я поставила свой бокал на стол. Не выпив ни глотка.
Развернулась и пошла к выходу. Босиком.
— Вера! Стой! — закричал Кирилл.
— Не ходи за мной, — я обернулась у дверей. — Иначе я покажу налоговой твои «черные» доходы, на которые ты содержишь Лидочку.
Он застыл.
Я толкнула тяжёлую дверь и вышла в прохладный вечер.
Асфальт был холодным, но мне было плевать. Я шла к своей машине, чувствуя, как с каждым шагом с моих плеч падает тонна груза.
Я достала ключи. Села за руль.
Телефон разрывался от звонков. «Муж», «Свекровь», «Таня».
Я выключила его.
Завела мотор.
Куда ехать? Домой нельзя — квартира не моя. К маме? Стыдно.
Я выехала на трассу. Впереди были только огни ночного города и неизвестность.
Впервые за 21 год я не знала, что буду делать завтра.
И это было прекрасное чувство.
****
Я ехала, не разбирая дороги. Слёзы, которые я так старательно сдерживала в ресторане, теперь застилали глаза.
Машину вело. Руки на руле дрожали так, что я едва могла держать курс.
В зеркале заднего вида отражались огни города. Размытые, злые пятна.
Где-то там, в «Олимпе», осталась моя жизнь. Мой муж. Моя свекровь. Мои друзья. Моя репутация «хорошей девочки».
Всё рухнуло за двадцать три минуты.
Бензин заканчивался. Лампочка мигала, как и пульс в висках.
Куда?
Домой нельзя. Квартира — её. Теперь я знала это точно. Каждая плитка в ванной, которую я выбирала, каждый метр обоев, который я клеила ночами — всё это принадлежало Аделаиде Марковне.
К маме? Услышать: «Я же говорила»? Или, что ещё хуже: «Вера, вернись, кому ты нужна в 43 года»?
Я свернула в промзону. Там, среди серых складов, была моя крошечная студия флористики. Арендованная клетушка, где я хранила цветы, ленты и свои мечты.
Единственное место на земле, где я была хозяйкой.
Я припарковалась у железной двери. Вышла из машины. Асфальт обжёг босые ступни — я так и не обулась. Туфли за тридцать тысяч остались у фикуса в ресторане. Символично.
Ключи зазвенели в тишине. Замок поддался с трудом.
Внутри пахло холодом и хризантемами. Горький, полынный запах. Запах похорон и осени.
Я закрыла дверь на все обороты. Придвинула к ней тяжёлый стеллаж с вазами.
И только тогда сползла на пол.
Меня накрыло. Я выла, зажав рот ладонью, чтобы не пугать сторожа на проходной. Я рыдала не о квартире. Я рыдала о времени.
Двадцать один год. Я отдала им свою молодость. Свою красоту. Своё здоровье. Я не родила второго ребёнка, потому что «надо выплатить ипотеку». Я не поехала на море, потому что «надо сделать ремонт маме».
Я была не женой. Я была инвестицией. Удобным активом.
Телефон в кармане вибрировал, не переставая. Он раскалился, как уголь.
Я достала его. 47 пропущенных.
Кирилл. Свекровь. Снова Кирилл. Таня. Лена. Свекровь.
Я открыла мессенджер. Сообщения сыпались водопадом.
«Вернись немедленно! Ты опозорила нас!» — Аделаида Марковна.
«Вера, давай поговорим. Ты всё не так поняла. Это для налогов» — Кирилл.
«Сука неблагодарная. Если не вернёшься, я заявлю в полицию, что ты украла мои деньги» — Аделаида Марковна.
«Маме плохо. Скорая приехала. Ты её убила» — Кирилл.
«Вера, ты где? Я еду к тебе» — Лена.
Я выключила телефон. Бросила его на стол с лентами.
Легла на маленький диванчик для клиентов, укрывшись старым пледом. Меня бил озноб. Зубы стучали так громко, что казалось, этот звук слышен на улице.
Уснуть я не смогла. Я лежала и смотрела, как свет фонаря ползёт по стене.
Я вспоминала.
Вот мы с Кириллом десять лет назад. Я нашла вторую работу, чтобы быстрее закрыть кредит. Он гладит меня по голове: «Ты у меня сильная, Верочка. Мы строим будущее». Мы строили. Только фундамент был гнилой.
Вот пять лет назад. Я прошу показать документы на квартиру, чтобы оформить субсидию. — Ой, Вера, они у мамы в сейфе, она на даче, зачем тебе? — отмахивается он. — Я сам всё сделаю. И я верю.
Удобная дура.
Утро наступило внезапно. Серым, пыльным светом в грязное окно.
Я встала. Тело болело, словно меня били палками. Ноги были грязными.
В студии была раковина с ледяной водой. Я умылась. Посмотрела в зеркало. Тушь размазалась, глаза красные, волосы спутаны. Красавица.
Я включила телефон.
Первый звонок раздался через секунду. Лена.
— Алло, — голос был хриплым, чужим.
— Жива! — выдохнула подруга. — Ты где? Я всю ночь не спала.
— В студии. Лен... что там было?
— Что было? Армагеддон! — Лена нервно хохотнула. — Свекровь твоя натурально в обморок упала. Сначала орала, что ты воровка и психопатка, а потом — брык! Скорую вызвали. Врачи сказали — давление. Жить будет, гадюка.
— А Кирилл?
— Кирилл бегал вокруг мамочки и блеял. Тётки шушукались. Мужики ржали. Вера, ты герой. Я такого шоу в жизни не видела. Но...
Она замолчала.
— Что «но»?
— Кирилл всем говорил, что ты сошла с ума. Что у тебя климакс и истерика. И что квартира правда его мамы, потому что... — Лена замялась. — Потому что ты, якобы, проиграла большие деньги в карты, и они спасали имущество.
Я засмеялась. Сухим, лающим смехом.
— В карты? Я даже в «Дурака» играть не умею.
— Люди верят в то, что интереснее, Вер. Аделаида там такой спектакль устроила... «Я её пригрела, я её кормила». Короче, они готовят войну. Тебе нужен адвокат. Хороший. Прямо сейчас.
— У меня нет денег на хорошего, Лен. Все накопления... я же вкладывала всё в общий котёл.
— Найдём. Приезжай ко мне. Помоешься, поешь.
— Не могу. Мне нужно забрать вещи. Паспорт, документы на машину, ноутбук. Там вся база клиентов.
— Вера, не ходи туда одна.
— Я быстро. Они сейчас в больнице или спят. Время восемь утра.
Я положила трубку.
Мне нужно было домой. В логово врага. Пока они не опомнились.
Я натянула дежурные кеды, которые держала в студии для работы. Завела машину.
Подъезжая к нашему... к её дому, я увидела, что шторы задернуты. Машины Кирилла во дворе не было.
Отлично.
Я поднялась на третий этаж. Руки тряслись, когда я вставляла ключ в замочную скважину.
Поворот. Ещё поворот.
Дверь открылась.
Я выдохнула. Зашла в прихожую.
Тишина. Пахнет корвалолом и вчерашним перегаром.
В коридоре валялись мои туфли. Те самые, из ресторана. Кто-то принёс их.
Я прошла в спальню. Достала из шкафа чемодан. Тот самый, с которым я пришла 21 год назад. Ирония судьбы.
Бросала вещи не глядя. Бельё, джинсы, свитера.
Где документы?
Я кинулась к секретеру, где мы хранили бумаги.
Пусто.
Я выдвинула ящики. Пусто.
Ни наших паспортов, ни ПТС на машину, ни свидетельства о браке. Ничего.
Холодок пробежал по спине.
— Что, потеряла что-то?
Я вздрогнула и обернулась.
В дверях спальни стоял Кирилл.
Он выглядел ужасно. Мятая рубашка, красные глаза, щетина. В руках он держал чашку кофе.
— Где документы, Кирилл? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— У мамы, — он отхлебнул кофе. — В надёжном месте. Чтобы ты глупостей не наделала.
— Отдай мой паспорт. И документы на машину. Это уголовное дело, ты понимаешь?
— Машина куплена в браке, — спокойно сказал он. — Значит, половина моя. А учитывая, что ты нанесла маме моральный ущерб... Мы продадим машину, чтобы оплатить ей лечение.
— Ты совсем больной? — я шагнула к нему. — Эта машина куплена на премию за проект «Зимний сад»! Ты тогда год не работал!
— Кто докажет? — он ухмыльнулся. Кривой, жалкой ухмылкой. — Ты вчера была смелая, Вера. С микрофоном. А сейчас ты кто? Бомжиха.
Он поставил чашку на комод и подошёл ближе.
От него пахло страхом и злостью.
— Ты думала, я тебя отпущу? Вот так просто? После того, как ты опозорила нас перед всей родней?
— Я сказала правду.
— Правду? — он вдруг заорал. — Правда в том, что ты никто! Ты приживалка! Мама дала тебе крышу над головой! А ты...
— А я её оплатила. Трижды.
— Докажи! — он ткнул пальцем мне в лицо. — Чеки есть? Расписки есть? Нет. Ты платила со своей карты на мою, а я — маме. Юридически это помощь сыну. Подарок!
Меня замутило. Он всё продумал. Точнее, она продумала. А он просто выучил текст.
— Я подам на развод, — тихо сказала я.
— Подавай. Делить нам нечего. Квартира мамина. Дача мамина. Машина — спорная, и я её спрячу так, что ты не найдёшь. На счетах у меня ноль. А вот у тебя...
Он прищурился.
— Мы знаем, что ты копила. На «черный день». Мама видела выписку, ты забыла на столе месяц назад. Триста тысяч. Это совместно нажитое, Верочка. Отдай половину.
Я смотрела на него и не узнавала.
Где тот парень, который читал мне Есенина? Где тот мужчина, который носил меня на руках, когда я подвернула ногу?
Его сожрала эта женщина. Переварила и выплюнула вот это существо.
— Нет у меня денег, — сказала я. — Я всё потратила.
— Врёшь.
Он схватил мою сумку, которая лежала на кровати.
— Не трогай! — я вцепилась в ремень.
Мы начали тянуть сумку. Как дети в песочнице. Это было унизительно, гадко.
— Отдай! — сипел он. — Там карты! Я заблокирую их!
— Ты не имеешь права!
— Я твой муж!
Он дёрнул со всей силы. Ремень лопнул. Сумка отлетела в угол, рассыпав содержимое. Помада, ключи, тампоны, кошелёк.
Кирилл кинулся к кошельку.
Я — к двери.
Мне нужно было бежать. Пока он не закрыл меня здесь. Пока не ударил. В его глазах я видела бешенство загнанной крысы.
Я выскочила в коридор.
— Стой, сука! — заорал он мне вслед.
Я слышала, как он бежит за мной.
Я не стала ждать лифт. Я побежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.
Третий этаж. Второй.
— Вера! Вернись! Мы же можем договориться! — его голос изменился. Стал просящим. — Мама простит! Мы начнём сначала! Ну куда ты пойдёшь?
Я вылетела из подъезда.
Свежий воздух ударил в лицо.
Прыгнула в машину. Заблокировала двери.
Кирилл выбежал из подъезда, когда я уже сдавала назад. Он колотил кулаком по стеклу.
— Ты пожалеешь! Ты приползёшь! Кому ты нужна, старая вешалка!
Я нажала на газ.
Его перекошенное лицо исчезло в зеркале.
Я ехала к Лене.
В сумке, которая осталась там, на полу, были ключи от студии. Но у меня был запасной комплект в бардачке.
А вот паспорт... Паспорт остался у них.
Я припарковалась у Лениного дома. Руки тряслись так, что я не могла вытащить ключ зажигания.
Лена встретила меня у порога. Молча обняла.
Я не плакала. Слёз не было. Была пустота.
— Чай с коньяком, — скомандовала Лена, усаживая меня на кухне.
Через час приехал юрист. Знакомый Лены, мужчина лет пятидесяти с уставшими глазами.
Я рассказала всё. Про квартиру, про чеки, про то, как переводила деньги мужу.
Он слушал, делая пометки в блокноте. Потом снял очки и потер переносицу.
— Вера Николаевна, буду честен, — сказал он. — Ситуация дрянь.
Сердце упало.
— Если квартира куплена на имя свекрови, а вы не брали ипотеку как созаемщик... Доказать, что это ваши деньги, почти невозможно. Суд скажет: вы добровольно переводили деньги мужу на семейные нужды. А он — добровольно помогал маме.
— Но я платила 15 лет! Вся моя зарплата!
— Это слова. Документы против вас. Свекровь — собственник. Она может выписать вас завтра же. И мужа тоже, кстати. Но его она не выпишет.
— А ремонт? Я вложила туда миллионы!
— Чеки есть? Договоры с бригадами на ваше имя?
Я вспомнила. Бригаду нанимала Аделаида Марковна, «по знакомству». Материалы покупал Кирилл с моей карты.
— С моей карты! — воскликнула я. — Выписки!
— Это шанс, — кивнул юрист. — Можно попробовать взыскать неосновательное обогащение. Но это долгий процесс. Годы. И результат не гарантирован.
Я закрыла лицо руками.
— Значит, я бомж?
— Ну, почему сразу бомж. У вас есть доля в машине, если она куплена в браке. Есть право на раздел счетов... Кстати, вы успели снять деньги?
— Нет. Карты остались там. В сумке.
Юрист вздохнул.
— Блокируйте. Прямо сейчас. Через приложение. И паспорт. Пишите заявление об утере.
Я достала телефон. Экран был разбит — видимо, ударила, когда бежала. Но работал.
Зашла в банк.
«Доступ запрещен. Карта заблокирована по инициативе держателя».
Кирилл.
Он знал пин-код. Или позвонил в банк, представившись мной (он умел пародировать голоса, мы когда-то смеялись над этим). Или просто ввёл неправильный код три раза, чтобы заблокировать.
— Он заблокировал, — тихо сказала я.
— Шустрый, — хмыкнул юрист. — Ладно. Это мы решим. Завтра в банк с паспортом... Ах да. Паспорт.
— У свекрови.
— Значит, в полицию. Пишем заявление: удержание документов. Это статья.
— Они скажут, что я сама потеряла.
— Пусть говорят. Нам нужен протокол. Вера, война только началась. Вы готовы?
Я посмотрела в окно. Там, на детской площадке, гуляла молодая пара с коляской. Они смеялись. Я когда-то была такой же. Верила, что любовь победит всё.
Любовь не победила. Побеждает тот, на кого оформлена недвижимость.
— Я готова, — сказала я.
В этот момент мой телефон пиликнул. Сообщение.
С незнакомого номера.
Я открыла. Там было фото.
Наша дача. Моя гордость. Мой розарий, который я выращивала десять лет. Редкие сорта, которые я заказывала из Англии.
На фото Кирилл стоял с газонокосилкой.
И подпись: «Красивые цветы, Вера. Жалко, если я перепутаю их с сорняками. У тебя сутки, чтобы забрать заявление на развод и подписать отказ от претензий. Иначе твой розарий превратится в компост. А потом мы возьмёмся за твою студию. Мама знает хозяина помещения».
Меня накрыла волна жара.
Это был удар ниже пояса. Цветы были моими детьми. Моей душой.
Он знал, куда бить.
— Что там? — спросила Лена.
Я показала ей фото.
— Вот тв****... — прошептала она.
Я встала.
Страх ушёл. Осталась ненависть. Такая густая, что её можно было резать ножом.
— Они хотят войны? — спросила я пустоту. — Они её получат.
Я вспомнила одну деталь. Маленькую, незначительную деталь, о которой Аделаида Марковна забыла в своём величии.
Сейф.
Тот самый сейф на даче, где лежали оригиналы документов. Ключ от него был только у неё.
Но она забыла, что три года назад, когда у неё был склероз, она попросила меня сделать дубликат. «На всякий случай, Верочка, вдруг я забуду, где спрятала основной».
Я сделала. И не отдала ей. Он лежал зашитым в подкладку моего зимнего пальто.
Пальто висело в шкафу в той квартире. Кирилл не стал бы проверять старый пуховик.
Но как туда попасть? Замки наверняка сменят сегодня же.
— Лен, — сказала я. — Мне нужна твоя машина. И твой парик. Чёрный.
— Зачем? — округлила глаза подруга.
— Я поеду на дачу. Не спасать розы. Я поеду искать их смерть.
— В смысле?
— В сейфе на даче лежит не только дарственная на квартиру. Там лежит «чёрная бухгалтерия» Аделаиды Марковны. Тетрадь, куда она записывала все взятки, которые брала, когда работала в администрации. И все «левые» доходы Кирилла.
Я улыбнулась.
— Она хранила это как гарантию своей безопасности. А станет это её приговором.
— Ты уверена? — спросил юрист, с интересом глядя на меня.
— Абсолютно. Я видела эту тетрадь. Она называла её «Моя пенсия».
— Если вы достанете эту тетрадь, — юрист хищно улыбнулся, — мы не просто вернём вам квартиру. Мы посадим их обоих.
Я взяла ключи от машины Лены.
23 минуты назад я была жертвой. Сейчас я стала охотником.
— Жди меня, мама, — прошептала я. — Я еду на дачу.
Я мчалась по ночной трассе на Лениной «Тойоте», сжимая руль до побеления костяшек. Чёрный парик, который дала подруга, колол шею, но сейчас это было меньшее из зол.
В голове стучала одна мысль: только бы успеть.
План был безумным. Кирилл сейчас на даче — он сам прислал фото. Значит, он там. А вот Аделаида Марковна... Лена сказала, её увезли в больницу с давлением.
Квартира пуста.
Я резко затормозила у нашего подъезда. Окна тёмные.
Сердце колотилось где-то в горле. Я натянула капюшон толстовки, которую одолжила у Лены, и вышла из машины.
Домофон. Код, который я знала 21 год. Писк. Дверь открылась.
В подъезде пахло жареной картошкой и сыростью. Запахи прошлой жизни.
Я поднялась на третий этаж пешком, стараясь не шуметь. Достала запасной ключ, который хранила в тайничке под ковриком соседки — бабы Вали. Она всегда разрешала мне прятать там «потеряшку», потому что сама вечно забывала ключи.
Ключ на месте.
Я вставила его в замок. Поворот. Щелчок.
Тишина.
Я скользнула в прихожую. Здесь всё ещё пахло духами свекрови — тяжёлый, сладкий запах «Красной Москвы».
Не разуваясь, я бросилась к шкафу в коридоре. Там висели зимние вещи.
Вот оно. Моё старое пальто, которое я носила пять лет, потому что «на шубу денег нет, надо кредит гасить».
Я сунула руку за подкладку. Пальцы нащупали холодный металл.
Есть!
Ключ от сейфа на даче.
Я уже собиралась уходить, когда услышала звук.
Шорох из спальни свекрови.
Я замерла.
— Кто там? — скрипучий голос Аделаиды Марковны прозвучал как приговор.
Она не в больнице. Её выписали. Или она сбежала.
Дверь спальни открылась.
На пороге стояла она. В ночнушке, с растрёпанными седыми волосами, похожая на ведьму из сказок.
— Ты... — она сощурилась, вглядываясь в темноту коридора. — Вера?
Я молчала. Бежать? Она перегородит путь.
— Я знала, что ты вернёшься, — она криво усмехнулась, опираясь на дверной косяк. — Приползла просить прощения? Денег нет? Жрать нечего?
Она не видела ключа в моей руке. Она видела только побитую собаку.
— Я пришла за своим, — тихо сказала я.
— За своим? — она рассмеялась, переходя на кашель. — Тут нет ничего твоего! Даже трусы, в которых ты стоишь, куплены на деньги моего сына!
— Вашего сына? — злость, холодная и расчётливая, снова поднялась во мне. — Ваш сын 15 лет сидел на моей шее, пока вы строили из себя аристократку.
— Вон пошла! — визгнула она. — Я сейчас полицию вызову! Скажу, что ты меня избила!
Она потянулась к телефону на тумбочке.
Я могла бы её остановить. Толкнул — и она рассыплется. Но я не стала.
Я просто развернулась и вышла.
— Стой! — неслось мне вслед. — Я тебя посажу! Ты сгниёшь в тюрьме!
Я захлопнула дверь.
Ключ был у меня. Теперь — дача.
До дачи ехать сорок минут. Я долетела за двадцать.
Ворота были распахнуты. Машина Кирилла стояла посреди двора с включенными фарами.
Свет фар выхватывал из темноты страшную картину.
Мой розарий.
Мои английские розы, мои «Остинки», которые я выхаживала как детей.
Они были уничтожены.
Кирилл не просто скосил их. Он прошёлся по ним газонокосилкой, превратив кусты в месиво из веток и бутонов. Земля была перерыта, словно здесь стадо кабанов прошло.
Слёзы брызнули из глаз. Это было больнее, чем потеря квартиры. Это было убийство живого.
Кирилл сидел на крыльце, прямо на ступеньках. Рядом стояла початая бутылка водки.
Он увидел свет фар, но даже не встал.
Я заглушила мотор. Вышла.
В руке я сжимала ключ от сейфа. Но сначала мне нужно было пройти мимо него.
— Приехала... — он поднял на меня мутные глаза. — Полюбуйся. Красиво?
Он указал рукой на изуродованную клумбу.
— Ты чудовище, Кирилл, — сказала я. Голос был ровным, мёртвым.
— Я чудовище? — он шатаясь, встал. — Это ты всё разрушила! Мы жили нормально! Мама была довольна! А ты... Ты всё испортила своими амбициями!
— Нормально? — я шагнула к нему. — Нормально — это когда жена — рабыня, а муж — маменькин сынок в 45 лет?
— Заткнись! — он замахнулся бутылкой.
Я не отшатнулась. Я смотрела ему прямо в глаза.
— Ударь, — сказала я. — Давай. Добей. Только знай: если я не выйду отсюда через 10 минут, Лена отправит в налоговую всё, что я ей переслала.
Это был блеф. У меня ничего не было. Пока.
Но Кирилл струсил. Рука с бутылкой опустилась.
— Что ты хочешь? — буркнул он.
— Забрать свои вещи из дома. И уехать.
— Вали. Дом открыт.
Он сел обратно на ступеньки и сделал глоток из горла.
Я прошла мимо него, стараясь не смотреть на растоптанные розы.
В доме было тихо. Я поднялась на второй этаж, в кабинет Аделаиды Марковны.
Картина на стене — репродукция Шишкина. За ней — сейф.
Руки дрожали, когда я вставляла ключ. А вдруг сменила замок? Вдруг перепрятала?
Поворот. Щелчок.
Дверца подалась.
Я выдохнула.
Внутри лежали пачки денег — валюта, рубли. Дарственная на квартиру. И она.
Толстая тетрадь в кожаном переплёте. «Пенсия».
Я схватила её. Открыла наугад.
«12.05.2018. От Петрова В.Г. за разрешение на строительство гаражей — 500 000 р.» «20.09.2020. Кирилл, левый заказ, мимо кассы — 150 000 р.»
Аделаида Марковна была педантична. Она записывала каждый грех. Свой и сына.
Я прижала тетрадь к груди. Это была не просто бумага. Это был мой билет на свободу.
Вдруг лестница скрипнула.
Я обернулась.
В дверях стоял Кирилл. В руке у него была не бутылка. В руке у него был черенок от лопаты.
— Что ты там взяла? — спросил он трезво. Слишком трезво.
Он не был пьян. Он притворялся, чтобы усыпить бдительность.
— Положи на место, Вера.
— Это моя страховка, — я попятилась к окну.
— Это мамины документы. Ты воровка.
Он сделал шаг.
— Не подходи! — крикнула я.
— А то что? Закричишь? Тут никого нет, Вера. Лес кругом.
Он поднял черенок. В его глазах не было ничего человеческого. Только страх перед матерью и злоба на меня.
— Кирилл, в этой тетради — срок. Для твоей мамы. И для тебя. За неуплату налогов, за взятки.
— Дай сюда!
Он бросился на меня.
Я не боец. Я флорист. Я умею составлять букеты, а не драться.
Но в этот момент я вспомнила всё. Вспомнила, как экономила на лекарствах. Как плакала в туалете, чтобы они не слышали. Как уничтожили мои розы.
Я швырнула в него тяжёлой бронзовой статуэткой с полки.
Он увернулся, но черенок задел люстру. Звон, искры.
Я воспользовалась заминкой и рванула к двери.
Он схватил меня за капюшон толстовки. Рванул назад. Я упала на пол, больно ударившись коленом. Тетрадь вылетела из рук.
Кирилл занёс палку.
— Ты сдохнешь здесь! — прохрипел он.
В этот момент внизу хлопнула входная дверь.
— Кирюша! Ты где? — раздался голос Аделаиды Марковны.
Она приехала. На такси, наверное. Не могла усидеть дома, зная, что я с ключом.
Кирилл замер.
— Мама! Она здесь! Она сейф открыла!
Я увидела тетрадь. Она лежала в метре от меня.
Я рванулась. Кирилл попытался ударить, но промахнулся — палка врезалась в паркет.
Я схватила тетрадь и вжалась в угол.
В комнату вбежала свекровь. Она задыхалась, лицо было пунцовым.
— Отдай! — завизжала она, увидев тетрадь в моих руках. — Отдай немедленно, дрянь!
— Стоять! — крикнула я, поднимая руку с телефоном. — Я снимаю прямой эфир!
Это была ложь. Но они остановились. Страх перед публичностью был у них в крови.
— Если вы сделаете ещё шаг, я зачитаю страницу 45. Про откат за тендер на озеленение города.
Аделаида Марковна побледнела так, что стала похожа на мертвеца.
— Ты не посмеешь...
— Посмею. Мне терять нечего. Квартиры нет. Машины нет. Розы вы уничтожили. У меня осталась только эта тетрадь. И я пойду с ней в прокуратуру. Прямо сейчас.
— Верочка... — голос свекрови внезапно стал елейным. — Зачем нам прокуратура? Мы же свои люди. Давай договоримся.
— Нет у нас "своих", — отрезала я. — Условия такие.
Я встала, держась за стену. Колено пульсировало болью.
— Первое. Вы покупаете у меня мою долю в машине. Рыночную стоимость. Сейчас же, переводом. — Второе. Вы возвращаете мне половину денег за ремонт. Три миллиона. — Третье. Вы пишете расписку, что не имеете ко мне претензий.
— Три миллиона?! — взвыл Кирилл. — Откуда у нас такие деньги?!
— В сейфе, — я кивнула на открытую дверцу. — Я видела пачки. Там больше.
Свекровь молчала. Она смотрела на тетрадь, как кролик на удава.
— Хорошо, — просипела она. — Но тетрадь ты отдашь.
— Тетрадь останется у моего юриста. Как гарантия, что вы не подстроите мне кирпич на голову. Если со мной что-то случится — она попадёт в органы.
— Ты... ты дьявол, — прошептал Кирилл.
— Нет, милый. Я просто училась у твоей мамы. 21 год. Хорошая школа.
Два месяца спустя.
Я стояла посреди небольшой, но светлой студии.
Пахло свежей краской и кофе.
На витрине стояли букеты. Не стандартные розы в целлофане, а мои, авторские. С сухоцветами, с хлопком, с ветками дикой оливы.
Звякнул колокольчик над дверью.
Вошла Лена. В руках — бутылка шампанского.
— Ну что, новосёл? — она улыбнулась. — С открытием!
— Спасибо, — я обняла её.
— Как там наши "друзья"?
— Тихо, — я усмехнулась. — Кирилл звонил вчера. Пьяный. Говорил, что Лидочка его бросила, потому что у него "проблемы с мамой". Аделаида Марковна после того случая слегла по-настоящему. Инсульт. Не сильный, но рот перекосило. Теперь молчит.
— Карма, — пожала плечами Лена. — А ты как?
Я посмотрела в окно.
Там была осень. Листья падали на мокрый асфальт.
У меня не было квартиры в центре. Не было дачи. Не было мужа.
Я жила в съёмной однушке на окраине. Ездила на стареньком «Форде», который купила на отсуженные деньги.
Но у меня было то, чего не купишь ни за какие миллионы.
Я спала спокойно.
Я не вздрагивала от звука ключа в двери. Я не прятала чеки от колготок. Я не улыбалась, когда мне хотелось выть.
— Я? — я посмотрела на подругу. — Я живая, Лен.
Впервые за 21 год.
Я взяла с полки вазу. В ней стояла одна-единственная роза. Из того самого сада. Я нашла её уцелевшей под кучей веток в ту ночь. Сломанную, но живую.
Я выходила её. Она дала корни.
Весной я посажу её. Но не на их даче. А в своём ящике на балконе.
Это будет мой сад. Маленький. Но мой.
— Наливай, — сказала я. — За свободу.
Мы чокнулись. Пузырьки шампанского ударили в нос.
Горько? Нет.
Сладко.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
