Её звали Анфиса Петровна, и она была молчаливым сердцем женского отделения. Маленькая, сухонькая, с седыми волосами, убранными в тугой пучок, и пальцами, вечно занятыми иглой. Она не вышивала цветы или пейзажи. Она вышивала портреты. И не с фотографий — с натуры, точнее, из памяти.
Сначала это казалось милой, хоть и странной причудой. Она подолгу сидела в холле, наблюдая за пациентами и персоналом, а потом уходила к себе и дни напролёт склонялась над пяльцами. Игла мерно входила и выходила из канвы, оставляя за собой тончайшие разноцветные нити, которые постепенно складывались в узнаваемые лица.
Её первые работы вызвали умиление. «Ой, да это же Ванюша с пятой палаты! Как похоже!» — восхищались санитарки. Действительно, вышитый «Ванюша» был поразительно точен: та же асимметричная улыбка, тот же шрам над бровью. Портрет повесили в холле для всеобщего обозрения. Анфиса Петровна молча кивнула и принялась за следующий.
Через три недели Ванюша, тихий старичок с сердечной недостаточностью, умер во сне. Естественная смерть, старость, ничего необычного. Портрет сняли, отдали родственникам.
Анфиса Петровна вышила следующего — Марью Степановну, лежачую бабушку с деменцией. Портрет получился каким-то особенным: её глаза, в жизни мутные и невидящие, на канве смотрели ясно и печально, будто за мгновение до прощания. Через месяц Марья Степановна, никогда не болевшая всерьёз, слегла с воспалением лёгких и через неделю угасла.
Третьим стал портрет санитарки Гали, крепкой, румяной женщины лет пятидесяти. Она отнеслась к этому с суеверным смехом: «Вышей меня красивой, Анфиса!» Анфиса Петровна вышила. И через четыре недели Галину сразил обширный инфаркт по дороге на работу. Она не дошла до смены ста метров.
Тут в отделении воцарилась гробовая тишина. Вышивки сняли со стен. На очередной портрет — молодого пациента с рассеянным склерозом — уже никто не смотрел с умилением. На него смотрели с ужасом. Медсёстры шёпотом передавали: «Анфиса Петровна смерти вышивает».
Коллеги начали её избегать. Если она брала в руки пяльцы и внимательно смотрела на кого-то, тот невольно вздрагивал и старался уйти из поля её зрения. Начались нервные срывы у впечатлительных пациенток. Одна, увидев, как Анфиса Петровна наблюдает за ней, закатила истерику с криками: «Я не хочу! Не вышивай меня!»
Мы вызвали Анфису Петровну на беседу к психологу. Она пришла со своим неизменным рукоделием в руках.
— Анфиса Петровна, вы понимаете, что ваши работы… вызывают беспокойство? — осторожно начала психолог.
— Они просто уходят, — тихо сказала старушка, не поднимая глаз от канвы. — Я же их не зову.
— Но вы вышиваете их перед тем, как они уйдут. Почему именно этих людей?
Она на мгновение задумалась, будто и сама искала ответ.
— Они… светятся по-другому. Их свеченье становится прозрачным, как осенний лист. И его нужно успеть запечатлеть, пока он не рассыпался.
Она говорила не о смерти. Она говорила о каком-то внутреннем свете, который, по её ощущениям, менялся перед уходом. И её игла, по какой-то невероятной, жуткой интуиции, ловила эту перемену.
Случайность? Необъяснимый дар? Просто совпадение, подкреплённое суеверием? Как бы то ни было, администрация поставила ультиматум: либо она прекращает вышивать портреты, либо её переведут в закрытое отделение. Анфиса Петровна молча выслушала и согласилась.
Но она не прекратила. Она просто стала делать это тайно. Мы находили свёрнутые кусочки канвы под её матрасом, в глубине тумбочки. Она вышивала по ночам, при свете карманного фонарика. И теперь её портреты стали ещё более жуткими — на них были только глаза. Пара глаз, вышитых с леденящей душу точностью, по которым мы, персонал, научились безошибочно узнавать того или иного пациента.
Наступил день, когда я, войдя в её палату для уборки, застал её за работой. Она вышивала на коленке, без пяльцев, почти на ощупь. Я замер в дверях. На маленьком лоскутке ткани рождались знакомые глаза. Грустные, усталые, с мешками и морщинками в уголках. Это были глаза нашего главного врача, Николая Ивановича.
Николай Иванович был скалой нашего учреждения. Здоровяк, бывший спортсмен, никогда не жаловавшийся даже на насморк. Увидев мой взгляд, Анфиса Петровна быстро спрятала работу в карман халата. Но я уже видел.
Прошёл месяц. Николай Иванович как всегда носился по коридорам, ругал санитаров за беспорядок, проводил планерки. Ни намёка на болезнь. Я уже начал выдыхать, списывая всё на случайность. А потом, ровно через пять недель, его не стало. Неожиданно, мгновенно. Расслоение аорты. Спасти не успели.
После его похорон в отделении воцарилась паника. Шёпотом передавали: «Анфиса Петровна доктора зашила». Кто-то из младшего персонала подал коллективную жалобу с требованием её изоляции. Над Анфисой Петровной сгустились тучи.
Однажды вечером я зашёл к ней. Она сидела на кровати и смотрела в окно, сложив руки на коленях. Иглы рядом не было.
— Почему вы перестали? — спросил я.
— Боюсь, — просто сказала она. — Я не хотела никого пугать. Я просто… видела. И хотела сохранить их свет. Чтобы он не пропал совсем.
— А что вы видите? — не удержался я.
Она повернула ко мне своё морщинистое лицо.
— Уходящий свет. Как закат. Он красивый. И очень одинокий. Я никого не убиваю, Константин. Я провожаю.
Её перевели в другое отделение, подальше от суеверных глаз. С собой она взяла только небольшой свёрток. Говорят, она больше не вышивает. Или вышивает так, что никто не находит.
А я иногда ловлю себя на мысли, что, разговаривая с тем или иным пациентом, невольно всматриваюсь в его лицо. Не ищу ли я там того самого «уходящего света»? Или, может, эта жуткая прозорливость Анфисы Петровны была вовсе не пророчеством, а гиперчувствительностью? Умением видеть то, что отчаянно скрывает тело: износ, тихое отчаяние, внутреннее прощание, которое длится месяцами.
Она не предсказывала смерть. Она видела приближение конца пути. И пыталась сделать единственное, что умела — запечатлеть душу в момент её самого яркого, самого печального свечения.
Её вышивки исчезли. Но страх остался. И не столько страх смерти, сколько страх быть увиденным. Понятым. Прочитанным до самой последней строчки, вышитой на канве твоего бытия.
Обнимаю (осторожно), не вышиваю твой портрет, ставлю далеко на полку. Боитесь ли вы таких предсказаний? Или, может, больше всего на свете мы боимся не смерти, а того, что кто-то увидит её тень в наших глазах задолго до того, как мы сами её почувствуем?