Если бы кто-нибудь сказал парижскому комиссару полиции, закрывавшему в декабре 1917 года выставку «непристойных» картин, что через сто лет одна из этих работ будет стоить дороже, чем целый квартал его города, он бы, пожалуй, вызвал карету для душевнобольных.
Между тем именно так и вышло. Картины Амедео Модильяни, которые при его жизни не хотел покупать никто, сегодня входят в тройку самых дорогих произведений искусства на планете.
Но обо всём по порядку, хотя нет, порядка здесь не получится, потому что история эта из тех, которые надо рассказывать с конца или с середины, а может, с того места, где полицейский комиссар по фамилии Руссло перешёл дорогу от своего участка к маленькой галерее Берты Вейль на улице Тетбу.
Дело было третьего декабря 1917 года. Леопольд Зборовский (все звали его Збо), польский поэт, по совместительству меценат и единственный человек в Париже, веривший в гений Модильяни, уговорил хозяйку галереи устроить выставку.
Для привлечения публики Збо придумал ход, который показался ему гениальным, он решил повесить несколько картин обнажённых прямо в витрину.
Казалось бы, кого в Париже удивишь натурой? Рисовали обнажённых ещё в античности, об этом знал каждый лицеист. Но Збо не учёл одной детали (а деталь, как водится, решила всё).
Галерея стояла прямо напротив полицейского участка.
Через полчаса после открытия у витрины собралась толпа. Люди смеялись и толкались, кое-кто громко возмущался. Шум привлёк внимание комиссара Руссло.
Он пересёк улицу и вызвал Берту Вейль.
— Немедленно снимите всю эту дрянь! — потребовал комиссар, ткнув пальцем в витрину.
Берта, женщина не робкого десятка, скрестила руки на груди.
— Но, господин комиссар, есть знатоки, которые отнюдь не разделяют вашего мнения. Обнажённое тело изображали ещё в эпоху Возрождения...
— Но эти работы слишком натуралистичны и откровенны! — отрезал Руссло.
Выставку закрыли, картины сняли со стен. Берта Вейль, вернувшись в пустую галерею, опустила жалюзи. Первая и последняя прижизненная персональная выставка Амедео Модильяни продержалась несколько часов.
Читатель, надеюсь, простит мне небольшое забегание вперёд. Комиссар Руссло, так яростно боровшийся с «непристойностью», в тот же день тайком купил одну из работ Модильяни, потом ещё одну, и ещё.
Со временем он собрал целую коллекцию и на старости лет, говорят, сделался миллионером. Вот такие бывают поборники нравственности.
Но до миллионов было ещё далеко, а до ста семидесяти миллионов и подавно. Вернёмся лучше в Ливорно, на сорок с лишним лет назад.
...Четвертый ребенок в семье, Амедео Клементе, выбрал для своего появления на свет дату 12 июля 1884 года. Момент, надо признать, был хуже не придумаешь.
Отец, Фламинио, к тому времени окончательно прогорел: его угольный бизнес и лесные угодья пошли прахом.
Пока Евгения Гарсен-Модильяни мучилась родами, в двери дома уже стучали судебные приставы, пришедшие описывать имущество.
Но мать (а она была женщина не только образованная, но и находчивая) знала итальянский закон. Кровать роженицы неприкосновенна. Всё, что на ней лежит, описи не подлежит.
На постель Евгении спешно свалили всё, что оставалось ценного в доме. Приставы потоптались, развели руками и ушли. Так Амедео спас семью от полного разорения, ещё не успев толком родиться. Мать, правда, увидела в этом дурной знак, и, как выяснилось потом, не ошиблась.
Отец после банкротства сломался. Семью на ноги подняла Евгения. Открыла частную школу, преподавала языки, переводила. Амедео об отце потом почти не вспоминал. Главным мужчиной его детства стал дед по материнской линии, Исаак Гарсен.
Мальчик рос хрупкий. В одиннадцать лет его свалил плеврит, а в четырнадцать он заболел тифом.
По воспоминаниям матери, в тифозном бреду мальчик метался и без конца говорил о картинах итальянских мастеров, которых никогда не видел. Умолял свозить его посмотреть на Тициана.
Евгения поняла, что он будет художником. Когда Амедео поправился, она повезла его в Палаццо Питти, а потом записала в мастерскую.
В шестнадцать снова болезнь. Мать увезла сына на юг. Он рисовал, делал наброски, оживал. Но болезнь засела в лёгких навсегда. Модильяни знал это и всю жизнь вёл себя так, словно торопился успеть.
В январе 1906 года двадцатидвухлетний Модильяни приехал в Париж. Город, где делалось настоящее искусство и который принимал тысячи голодных мечтателей без церемоний и без жалости.
Не скрою от читателя, что Парижская жизнь Модильяни была куда менее романтичной, чем это представляется по фильмам. Он снимал комнаты, из которых его выселяли за неуплату, работал в нетопленых мастерских и рисовал портреты за тарелку спагетти.
Пил он много. По версии некоторых биографов, делал это не только ради забвения, но и ради маскировки. Туберкулёз в те годы был клеймом. Заразного больного сторонились. Проще было прослыть гулякой, чем признаться, что у тебя чахотка. Он ошибочно полагал, что дурман помогает заглушить страх перед неизбежным, хотя на самом деле это лишь приближало конец.
Признаюсь, я долго не мог понять, как бедолага выживал в этом Париже. А выживал он, видимо, за счёт обаяния. Кафе «Ротонда» на бульваре Монпарнас в те годы было чем-то вроде генерального штаба голодной богемы.
Добродушный толстяк Виктор Либион, державший «Ротонду», часто закрывал глаза на долги своих талантливых, но нищих посетителей. Он понимал, что денег у них нет и не предвидится, поэтому нередко принимал рисунки вместо оплаты.
Так, набросок Модильяни мог пойти в уплату за скромный ужин, ведь гора неоплаченных блюдечек росла, а в карманах художника гулял ветер.
Одна хозяйка ресторанчика, которой Амедео расплачивался рисунками, годами складывала их в кладовку. Часть уничтожили мыши. (Каждый из тех рисунков сегодня стоит состояние.)
Внешность итальянца была настолько магнетической, что, как уверяли современники, натурщицы часто отказывались брать с него плату.
В 1910 году эта красота поразила и молодую Анну Ахматову, проводившую в Париже медовый месяц. Позже она вспоминала, что Модильяни не был похож ни на кого на свете, сравнивала его голову с античным Антиноем, а в глазах замечала золотистые искры.
Гумилев итальянца не оценил, но год спустя Анна вернулась в Париж одна. Их встречи проходили в Люксембургском саду. Денег у Амедео не хватало даже на аренду платных стульев, поэтому, по воспоминаниям поэтессы, они всегда сидели на бесплатных скамейках. Он рисовал ее портреты, а она дарила ему розы. Потом они расстались, и жизнь развела их навсегда.
В апреле 1917 года, в Академии Коларосси, тридцатидвухлетний Модильяни встретил студентку по имени Жанна Эбютерн. Ей было девятнадцать. Тихая и негромкая, ничуть не похожая на шумных монпарнасских натурщиц.
Она стала его главной моделью и любовью всей жизни. У них родилась дочь. Жанна ждала второго ребенка. Модильяни написал расписку, в которой обязался жениться, но не успел.
К 1919 году болезнь пожирала его изнутри. Он сильно похудел, организм был истощен до предела. Однажды ночью, в январе 1920-го, Модильяни в полубредовом состоянии просидел несколько часов на холодной скамейке. Началось воспаление почек. В больницу для бедных его привезли слишком поздно.
Двадцать четвёртого января 1920 года Амедео Модильяни умер. Ему было тридцать пять лет.
Утром двадцать пятого Жанна пришла в больницу, взглянула на него в последний раз. Следующей ночью Жанна Эбютерн, не в силах пережить утрату, трагически ушла из жизни вслед за любимым.
Похороны Модильяни собрали весь художественный Париж. Ещё вчера никто не покупал его картин, а теперь все шли за гробом. По свидетельству очевидцев, за два дня до смерти некий делец начал спешно скупать его полотна.
— Успел! — говорил он всем, кто готов был слушать, и потирал руки.
Как же вышло, что картины стали стоить миллионы?
Скандальное закрытие выставки в 1917-м попало в газеты. Ранняя смерть и трагедия Жанны довершили дело, создав миф. А миф в мире искусства порой стоит дороже холста. К тому же обнажённые Модильяни оказались настоящим искусством. Жан Кокто писал, что «ню Модильяни кажутся всегда индивидуальными и портретными». Его женщины были живыми и теплыми. За это полиция и закрыла выставку, а через сто лет за это же стали платить состояние.
В ноябре 2015 года, на аукционе «Кристис», «Лежащую обнажённую» из той самой серии продали за 170 миллионов 400 тысяч долларов. В 2018-м ещё одну работу продали за 157 миллионов. Три картины из коллекции, которую когда-то ругали парижские критики, попали в список самых дорогих произведений в истории.
На кладбище Пер-Лашез, в Париже, стоит надгробие. На камне Модильяни высечены слова «Смерть настигла его на пороге славы». На камне Жанны, рядом - «Верная спутница Амедео Модильяни, принесшая в жертву ему свою жизнь».
Никакого порога славы при жизни не было. Была нищета, болезнь и рисунки, которыми он расплачивался за обед. Слава пришла потом и обошлась в 170 миллионов долларов.