Запах дешёвого хлора и переваренной капусты преследовал Ирину всю дорогу от метро. Она ненавидела этот район — серые панельки, вечно хмурые лица и серый ноябрь, который здесь казался особенно липким. Ирина поправила воротник дорогого пальто и набрала код на обшарпанной двери.
Она знала, что её ждёт за этой дверью. Это был ритуал, ежемесячная казнь, на которую она шла добровольно, сцепив зубы.
— Явилась, — вместо приветствия бросила мать, Галина Ивановна. Она сидела в кресле, обложенная подушками, хотя ещё утром, как знала Ирина от соседки, бодро бегала в магазин. — Проходи, не стой в дверях, тепло не выстужай. Сейчас отопление — золото, не то что твои заграницы.
Ирина молча прошла на кухню. На столе уже лежала «квитанция» — тетрадный лист, исписанный мелким, аккуратным почерком матери.
— Мам, привет, — Ирина положила на стол пакет с продуктами. — Как давление? Как папа?
— Папа твой в комнате, новости смотрит. Сердце у него шалит, — Галина Ивановна тяжело поднялась и проковыляла к столу. — А давление... Какое у матери может быть давление, когда дочь родная за месяц ни разу не позвонила? Мы для тебя — отработанный материал, да? Сдала в архив?
Ирина вздохнула и разложила продукты. Сёмга, икра, безлактозное молоко, импортные лекарства. Всё самое лучшее. Всё то, чего она сама не видела до тридцати лет.
— Мам, я работала. У нас запуск нового объекта, я спала по четыре часа.
— Ой, работала она! — Галина Ивановна всплеснула руками. — Мы тоже работали! Я на двух работах жилы рвала, чтобы у тебя репетиторы были! Чтобы ты в институт поступила, чтобы человеком стала! Я свою молодость на тебя положила, Ира. Красоту свою, здоровье! В сорок лет уже старухой стала, потому что всё тебе — и пальто чехословацкое, и сапожки. А теперь ты нам копейки швыряешь и думаешь, откупилась?
Ирина взяла со стола листок. Список был длиннее обычного. К стандартным расходам добавились: «Ремонт лоджии (дует)», «Замена дивана (пружины впиваются)» и загадочное «Компенсация за моральный ущерб от одиночества — 30 000 руб.».
— Мам, ремонт лоджии мы делали в прошлом году. А тридцать тысяч за «одиночество» — это что?
Из комнаты вышел отец, Николай Петрович. В старой, застиранной майке, с вечно недовольным лицом.
— Это то, дочка, что мать из-за тебя на море десять лет не ездила, — прогудел он. — Всё тебе в клювике носили. Я зубы потерял на стройке, чтобы ты в Москве своей шиковала. А теперь нам на зубы новые не хватает. Ты же у нас «директор», Forbes из тебя так и прет. Что, для родителей жалко?
— Папа, я не Forbes, я наёмный менеджер. И я уже дала вам в этом месяце сто тысяч. Куда они ушли?
— Ушли! — крикнула мать, и в её глазах блеснули настоящие, злые слёзы. — Аптека, коммуналка, Виталику помогли немного...
— Опять Виталик? — Ирина почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — Виталику тридцать пять лет. Он здоровый лоб. Почему я должна содержать брата, который палец о палец не ударил?
— Потому что он — семья! — Галина Ивановна ударила ладонью по столу. — Он тонкая натура, ему не везёт! А ты — сухарь! Ты в нас пошла, в нашу породу, хваткая. Вот и делись! Если бы не мы, где бы ты была? В канаве бы гнила! Мы тебя вывели в люди, мы инвестировали в тебя свою жизнь! Теперь пришло время дивидендов.
Эта фраза — «инвестировали жизнь» — была их любимой. Ирина чувствовала себя не дочерью, а удачным бизнес-проектом, который обязан выплачивать пожизненную ренту с грабительскими процентами.
— Значит так, — Ирина вытащила из сумки пачку денег и положила на стол. — Здесь пятьдесят тысяч. Больше не будет. Ни на диван, ни на Виталика.
— Что?! — Галина Ивановна схватилась за сердце. — Коля, ты слышишь? Она родную мать в могилу сводит! Ты посмотри на неё, в каких шмотках стоит! Обувь за сорок тысяч, а матери на лоджию жалко!
— Я эти деньги заработала сама, — тихо сказала Ирина. — Я помню ваши репетиторы. Помню, как ты, мама, каждый вечер напоминала мне, сколько стоил час английского. Как ты считала каждую съеденную мной котлету. Я всю жизнь живу с чувством, что я вам должна. Но я не подписывала договор на рабство.
— Ах, так?! — Николай Петрович шагнул к ней. — Тогда забирай свои подачки и катись! Неблагодарная! Мы тебя проклянем! Завтра же пойду в твой офис, к твоему начальству, расскажу, как ты родителей-инвалидов голодом моришь! Пусть посмотрят, какая у них «успешная» Ирина Николаевна на самом деле!
Ирина посмотрела на отца. Раньше эта угроза заставила бы её похолодеть. Имидж в её компании значил всё. Но сейчас что-то сломалось. Мелкий щелчок внутри — и оковы, которые она носила с детства, рассыпались прахом.
— Иди, пап, — спокойно ответила она. — Прямо сейчас иди. Адрес знаешь. Охрана на входе тебя очень вежливо выведет. А если хочешь судиться на алименты — подавай. Суд назначит вам по десять тысяч на двоих, исходя из ваших пенсий. И это будет всё, что вы получите. Ни сёмги, ни икры, ни импортных лекарств.
В кухне повисла звенящая тишина. Галина Ивановна перестала охать и уставилась на дочь. Она не узнавала эту женщину. Где та запуганная девочка, которая плакала от каждого упрёка?
— Ты... ты не посмеешь, — прошептала мать.
— Я уже посмела, — Ирина подошла к двери. — Я люблю вас. Наверное. Но я больше не буду вашей заложницей. Отныне я буду переводить вам ровно ту сумму, которая положена по закону. Плюс оплата сиделки, если она реально понадобится. А Виталик... пусть идёт работать. На стройку, папа, как ты в молодости. Говорят, это очень укрепляет характер.
— Ира! — крикнула мать ей вдогонку. — Вернись! У меня же давление! Ира!
Ирина вышла в подъезд. Сзади захлопнулась дверь — на этот раз она сама её закрыла, отрезая крики, запах хлора и бесконечный счёт за «потраченную молодость».
На улице всё так же шёл дождь. Ирина села в машину и несколько минут просто смотрела на руль. Ей было больно, невыносимо больно. Но вместе с этой болью пришло странное, почти забытое чувство.
Это была свобода. Она больше не была «инвестицией». Она была человеком.
Ирина завела мотор и выехала со двора, не оборачиваясь. Она знала: завтра будут звонки, проклятия, смс с угрозами самоубийства. Но она больше не возьмёт трубку. Прейскурант был закрыт. Счёт оплачен полностью.
Впереди был город, залитый огнями, и её собственная жизнь, которую она только что, в тридцать пять лет, наконец-то вернула себе.
Присоединяйтесь к нам!