Подъезд старой пятиэтажки встретил Марину знакомым запахом сырости и жареного лука. Она поднялась на четвёртый этаж, привычно обходя щербину на третьей ступеньке. В руках был пакет: мягкий творог, лекарства для отца и любимое печенье мамы.
Дверь была не заперта. Марина зашла и замерла в прихожей. На полу стояли три огромные картонные коробки, перевязанные скотчем.
— Мам? Папа? — позвала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.
Из кухни вышла Елена Петровна. Она выглядела постаревшей на десять лет: серый платок на плечах, глаза заплаканы, руки мелко дрожат. Следом показался отец, Пётр Николаевич. Он не поднял глаз на дочь, прошёл к окну и тяжело оперся на подоконник.
— Марина... Мы как раз хотели тебе позвонить, — голос матери сорвался.
— Что это за коробки? Вы ремонт затеяли? — Марина прошла в комнату.
На столе лежал лист бумаги. Договор купли-продажи. Её квартиры. Той самой «однушки» в новостройке, которую родители подарили ей на окончание университета пять лет назад, продав наследство бабушки. Юридически квартира была оформлена на отца — «так налогами проще», говорили тогда.
— Мы продали её, Маришка, — глухо сказал отец, не оборачиваясь. — Завтра нужно освободить помещение.
Марина опустилась на стул. Воздух в комнате вдруг стал густым, как клей.
— В смысле — продали? А где я буду жить? А вещи? Папа, там же вся моя жизнь!
— Ты у нас сильная, дочка, — быстро заговорила мать, подсаживаясь рядом и пытаясь поймать её руку. — Ты работаешь, ты умница. А Виталик... Виталика убьют, Мариша! Он влез в такие долги... проценты, какие-то люди страшные на машинах под окнами дежурят. Сказали: если до пятницы не отдадим — живым не увидим.
— Опять? — Марина выдернула руку. — Два года назад мы продали дачу. Год назад я отдала все свои накопления на его «бизнес», который оказался пьянкой в Сочи. Теперь — моё единственное жильё?
— Это была моя квартира по документам! — вдруг рявкнул отец, резко развернувшись. В его глазах блеснула смесь стыда и ярости. — Я её дал, я её и забрал! Речь о жизни брата идёт, а ты о квадратных метрах печешься? Эгоистка!
В комнату ввалился Виталик. Вид у него был помятый, но в глазах светилось торжество. Он прошёл к холодильнику, достал банку пива.
— Чего шумим? — бросил он сестре. — Не ной, Верка. Поднимусь — всё верну. Есть одна тема, верняк...
Марина смотрела на брата, на мать, которая тут же подскочила к «сыночке», чтобы поправить на нём футболку, на отца, который отвернулся к окну. Она поняла: её здесь больше нет. Была «сильная Марина», которая поможет, привезёт лекарства, решит проблемы. И был Виталик — бездонная бочка, в которую родители готовы были бросать всё, включая будущее единственной дочери.
— Хорошо, — тихо сказала Марина. Она встала и положила пакет с лекарствами на стол. — Завтра в десять я вывезу остатки вещей.
— Вот и молодец, дочка, — всхлипнула Елена Петровна. — Поживёшь у нас на диване в гостиной, потеснимся...
— Нет, мама. У вас я жить не буду.
Она вышла из квартиры, не оборачиваясь на крики матери.
Весь вечер и полночи Марина паковала жизнь в чемоданы. В «её» квартире уже хозяйничали чужие люди — покупатель, суетливый мужчина в кожаной куртке, приехал замерить проёмы для новых дверей. Виталик ошивался рядом, прицениваясь к её телевизору.
— Телевизор оставь, — буркнул брат. — Нам в счёт долга не хватает немного.
Марина молча выдернула шнур из розетки и вынесла технику в коридор.
Утром у подъезда стоял старый внедорожник. Из него вышел Пётр Николаевич. Он подошёл к дочери, хотел взять чемодан, но она отстранилась.
— Я сам отвезу твои вещи к нам, — сказал он, глядя в сторону. — Мать там уже место освободила...
— Не надо, пап.
В этот момент к дому подъехала вторая машина. Белая, чистая, с номерами другого региона. Из неё вышел высокий мужчина.
— Марина Николаевна? — спросил он. — Я от Виктора Павловича. Он сказал, вам нужна помощь с переездом.
Отец Марины замер. Лицо его побледнело. Он узнал этого человека — когда-то они работали вместе, но Пётр ушёл на пенсию, а тот мужчина, Степаныч, пошёл вверх.
— Марина... Это кто? — прошептал отец.
— Это люди, которые не считают меня «пассивом» и «балластом», — ответила Марина. — Я уезжаю в другой город. Мне предложили место в филиале. С жильём и нормальной зарплатой.
— Как — уезжаешь? А мы? Как же я? У меня сердце... — мать выбежала на балкон, услышав шум.
Марина подняла глаза на четвёртый этаж.
— У вас есть Виталик, мама. Вы за него так боролись, что победили. Теперь живите с этой победой.
Она села в машину. Степаныч захлопнул дверь.
— Погоди! — отец стукнул ладонью по стеклу. — А квартира? Мы же... мы же думали, ты поможешь мебель перевезти...
Марина опустила стекло.
— Знаешь, папа, ты был прав. Ты её дал — ты её забрал. Но вместе с ключами ты забрал и моё чувство долга. Больше я вам ничего не должна. Ни за квартиру, ни за «сильный характер», ни за то, что я ваша дочь.
Машина тронулась, оставляя позади пятиэтажку, коробки и людей, которые обменяли её любовь на игровые долги неудачника. Марина смотрела вперёд. Ноябрьское небо было серым и холодным, но впервые за много лет ей не было холодно. В сумке лежал оффер и билет в один конец. Она не строила небоскребов, но сегодня она заложила фундамент своей собственной, независимой жизни.
А в квартире на четвёртом этаже Виталик уже открывал вторую банку пива, прикидывая, на что ещё можно уговорить родителей, когда закончатся деньги от продажи квартиры. Но за него больше никто не заступится. Вежливые люди Степаныча уже взяли его «дело» на карандаш. Но Марину это больше не касалось.
Присоединяйтесь к нам!