Я расписалась не глядя.
Утро четырнадцатого февраля началось хорошо. Снег за окном был чистый, тот первый утренний, ещё не тронутый шагами. Степан ушёл рано – задержится на работе, сказал с утра, но вечером будет сюрприз. Небольшой – он всегда так говорит, предупреждает заранее, чтобы я не строила больших ожиданий. Это у него такая черта: снижать ожидания, а потом всё равно сделать что-нибудь хорошее. Не грандиозное, но хорошее.
Я пила кофе и думала: интересно, что на этот раз.
Когда в дверь позвонили – решила, что это сосед снизу насчёт протечки, потому что мы уже месяц ждали сантехника.
Оказался курьер.
Курьер стоял в дверях – молодой парень в серой куртке с логотипом цветочной службы, и держал в руках что-то настолько огромное, что я не сразу поняла, что это вообще такое. Из-за целлофана торчали тёмно-бордовые бутоны – тугие, крупные, каждый размером с кулак. Я насчитала три ряда, потом сбилась.
– Наталья Сергеевна Комарова? – уточнил он.
– Да, это я.
– Распишитесь. От Степана Викторовича.
Ручка скользнула по планшету. Я расписалась. Приняла букет.
Он был тяжёлым. Я даже качнулась назад – не ожидала. Пятьдесят одна роза. Тёмно-бордовые, почти коричневые у основания лепестков и густо-алые у краёв, крупные и плотно закрытые, как кулаки. Такой букет не несут – его везут. Такой не покупают на случай. Такой заказывают заранее, с намерением, и потом, наверное, долго смотрят на экран телефона и улыбаются тому, что сделали что-то правильно.
Я закрыла дверь.
Поставила букет на кухонный стол – и он сразу занял половину стола, вытеснив со своей территории вазочку с солью и книгу, которую я читала вчера вечером.
Из-за целлофана торчала белая открытка.
Сердце потеплело, пока я её вытаскивала.
Степан. Значит, не забыл. Значит, сюрприз – не вечером, а прямо сейчас, прямо с утра, прямо когда я ещё хожу в халате и не успела выпить первый кофе. Я уже чувствовала, как улыбаюсь – не тем вежливым способом, каким улыбаются при курьерах, а по-настоящему, от щёк до глаз.
Открытка была белая, чуть плотнее обычного. Текст – ровным почерком, синей пастой. Буквы прямые, аккуратные, без наклона.
«Моей единственной. Спасибо, что ты есть. Стёпа».
Я перечитала.
Потом ещё раз.
Что-то в этих словах было не так – не плохо, не обидно, но... не так. Степан никогда не называл себя «Стёпой» в записках. Он писал «Стёпочка» – немного самоиронично, потому что сам считал это смешным. Или просто «С.» с точкой. Или один раз, давным-давно, на открытке к первой годовщине: «твой идиот». А «Стёпа» – это было как-то официально, как подпись на рабочем письме или в уведомлении от ЖКХ.
И «Моей единственной».
Не «Натуль». Не «любимая». Не «ну ты как, не потеряла ещё?» – как он иногда шутил, потому что я хронически теряла ключи и правую перчатку, и он каждый раз смотрел на меня с видом человека, который давно всё понял, но продолжает удивляться.
«Моей единственной. Спасибо, что ты есть».
Спасибо. Это слово тоже было странным. Не «я тебя люблю», не «с праздником», а «спасибо». Как будто это не поздравление, а что-то другое. Что-то личное и очень тихое.
Я закрыла открытку. Положила на стол рядом с букетом. Сладкий тяжёлый запах – такой густой, что можно было почувствовать его физически, как ткань – уже разошёлся по всей кухне.
Хорошо, решила я. Просто другое настроение. Просто решил написать красиво, официально, потому что сегодня праздник и ему так захотелось. Это же приятно. Это же хорошо.
Я поставила чайник.
***
Степан позвонил через час.
– Прив, как дела?
– Хорошо! – я улыбнулась в трубку. – Спасибо за цветы. Они шикарные, ты не представляешь.
Пауза.
Не та пауза, которая бывает, когда человек просто жуёт на ходу или переходит дорогу или ищет что-то в кармане. Другая. Та, которая говорит: человек на другом конце провода что-то не понимает. Секунды на три дольше, чем нужно.
– За какие цветы? – спросил он наконец.
У меня в кулаке сжалась чашка с чаем. Горячо. Но я не убрала руку.
– Ну... розы. Пятьдесят одна штука. Ты же заказал? Сегодня утром привезли.
– Наташ, я ничего не заказывал. – Голос его был спокойным, немного удивлённым, без тени игры. Степан плохо притворяется – это я давно знаю. Когда он врёт или скрывает, голос у него становится чуть выше и слишком ровным. Сейчас он просто удивился. – Я задерживаюсь сегодня. Сюрприз вечером будет. Небольшой, но...
– Стёп.
– Что?
– Это точно не ты?
Он помолчал секунду. Видимо, пытался понять, не шучу ли я, не разыгрываю ли в честь праздника.
– Точно не я. Наташ, это пятьдесят одна роза? Я бы такое запомнил. Я бы такое даже в воображении запомнил.
Последняя фраза была именно его – с этим лёгким самоуничижением насчёт денег, которое он себе иногда позволял и которое мне никогда не нравилось. Но сейчас я не думала об этом. Я смотрела на букет.
Он стоял на столе, огромный, тёмно-бордовый, и пах так, что голова начинала плыть.
– Ладно, – сказала я. – До вечера.
– Ты в порядке?
– Да. Разберусь.
Я положила трубку.
***
Нет. Не разберусь. Потому что я уже стояла в кухне и смотрела на чужой букет, и в голове была только одна мысль: чьи это цветы?
Я нашла чек – он лежал прямо в целлофане, загнутый уголком. Служба «Первоцвет», заказ принят онлайн, дата. И строчка: «Отправитель: Комаров Степан Викторович».
Степан Викторович Комаров.
Мой муж.
Только мой муж только что сказал, что ничего не заказывал.
Я снова посмотрела на открытку. «Стёпа». Не «Стёпочка». Ровный почерк, синяя паста.
Может, он заранее написал и забыл? Нет – это не Степан. Степан забывает, где оставил очки и куда сложил квитанции, но никогда не забывает, что сделал. У него хорошая память на собственные поступки.
Значит – не он.
Но тогда кто?
Я взяла телефон и набрала номер на чеке.
– Добрый день, служба «Первоцвет», чем могу помочь?
– Добрый день. Мне сегодня привезли букет. Хочу уточнить детали заказа.
– Ваше имя?
– Комарова Наталья Сергеевна.
Клавиатурный стук. Пауза. Ещё стук.
– Да, вижу. Заказ на имя Натальи Сергеевны Комаровой. Пятьдесят одна роза. Отправитель – Степан Викторович Комаров.
– Всё верно. Скажите, а адрес доставки – вы можете его подтвердить?
– Улица Ленина, дом пятнадцать, квартира двадцать три.
Я не сразу поняла.
Потом поняла.
– Простите... как вы сказали?
– Ленина, пятнадцать, двадцать три, – оператор повторила терпеливо, голосом человека, который уже сто раз за смену повторял одно и то же. – Что-то не так?
– Но я живу на Пушкина, восемь.
Тишина. Короткая, острая.
– Минуту, – сказала оператор, и по изменению тона стало понятно: что-то пошло не так, и она это тоже поняла. – Да, вы правы. Адрес доставки в заказе – Ленина, пятнадцать. Судя по всему, курьер доставил букет по адресу из базы, не сверив с фактическим. Произошла ошибка. Приносим извинения. Мы вышлем повторный...
– Подождите. Получатель – это Наталья Сергеевна Комарова. По адресу Ленина, пятнадцать. Это другой человек, не я?
Оператор помолчала секунду.
– Судя по данным заказа... да. Это адрес получателя. Мне очень жаль, вышла накладка.
Я сказала «спасибо» и повесила трубку.
Потом долго стояла и смотрела в окно.
На улице шёл лёгкий снег – не метель, просто редкие хлопья, такие, которые не задерживаются нигде и исчезают, едва коснувшись земли, как мысли, которые не успеваешь поймать.
Итак.
Наталья Сергеевна Комарова живёт на улице Ленина, пятнадцать, квартира двадцать три.
Её цветы заказал Степан Викторович Комаров.
Но это не мой Степан Викторович Комаров.
Или мой? И тогда на улице Ленина живёт кто-то, кому он...
Стоп.
Я встряхнула эту мысль – не потому что она казалась невозможной, а потому что была слишком очевидной и слишком простой, а такие объяснения редко бывают верными. Если муж решил подарить кому-то розы и при этом позвонил жене и спросил «за какие цветы?» – это либо полная глупость, либо не то, о чём я подумала.
А Степан не глупый.
Значит, есть другой Степан Викторович Комаров.
Или...
Или это правда так совпало. Два разных человека с одинаковыми именами и фамилиями, и обе – Натальи Сергеевны. И одна служба доставки, и один день, и одна ошибка в адресе.
Бывает же такое? Бывает.
Я надела куртку.
***
Улица Ленина была в двадцати минутах езды – я доехала на троллейбусе, держа букет на коленях. Пятьдесят одна роза в замкнутом пространстве – это было почти невыносимо: запах сгустился, несколько пассажиров обернулись, соседка по сиденью посмотрела на меня так, будто я везла что-то незаконное или, по меньшей мере, неуместное.
Я смотрела в окно.
За стеклом проплывали серые дома, голые деревья, припаркованные машины с намёком снега на крышах. Обычный февральский город. Обычный праздник, который половина людей считает коммерческой выдумкой, а другая половина всё равно ждёт – и делает вид, что не ждёт.
Я ждала сегодня утром. Ждала чего-то – не знала точно чего. Не розы, не подарок, а просто... подтверждения. Что видят, что помнят, что ты здесь, рядом, и это важно. Что можно проснуться четырнадцатого февраля и ощутить: ты не одна в этом дне. Глупо, наверное. Нам с Нataлей Сергеевной Комаровой с улицы Ленина – не такой уж плохой компании. Обе ждём. Обе получим сегодня цветы.
Только чьи будут чьи.
Я посмотрела на букет у себя на коленях. Пятьдесят одна тёмно-бордовая роза смотрела на меня с терпением, свойственным розам.
И вот у меня на коленях лежит целое подтверждение. Чужое.
Дом пятнадцать на улице Ленина оказался обычной пятиэтажкой – облицованной серовато-жёлтой плиткой, с козырьком над подъездом, с почтовыми ящиками в холле, из которых один был явно взломан когда-то давно и до сих пор не починен. Я поднялась на третий этаж. Лестница пахла краской и немного едой, борщом кажется. Ступеньки были вытерты посередине до светлого камня – след многолетнего хождения.
Квартира двадцать три.
Дверь была обита коричневым дерматином, потемневшим от времени. На косяке висел маленький вышитый оберег – крестиком, ещё советский, видно по выцветшему красному.
Я позвонила.
Долго было тихо. Потом – шаги. Лёгкие, осторожные, как шаги человека, который не ждёт гостей, но открывает всё равно.
Дверь открылась на цепочке.
Женщина смотрела на меня из-за щели – небольшая, сухощавая, лет шестидесяти, в тёмно-синем халате. Седые волосы собраны гребнем, несколько прядей выбились. Лицо тихое, немного отстранённое – как у людей, которые давно привыкли ждать и научились не торопить время.
– Да? – спросила она.
– Здравствуйте. Вы... вы Наталья Сергеевна?
– Да. А вы?
Я чуть сдвинула букет, чтобы она его увидела. Тёмно-бордовые розы качнулись, целлофан тихо зашуршал.
– Я тоже Наталья Сергеевна. Комарова. Курьер перепутал адрес – это ваши цветы.
Она долго смотрела на букет. Потом на меня. Потом сняла цепочку и открыла дверь.
– Заходите, – сказала она тихо.
Я зашла.
***
Маленькая прихожая. На полке – туфли, сапоги, домашние тапочки, выстроенные парами. На вешалке – тёмное пальто с меховым воротником и тонкий шарф, аккуратно сложенный. На стене – фотография: молодой мужчина, лет тридцати пяти, смеётся в объектив, держит букет каких-то полевых цветов, и весь он – лёгкий, живой, из тех людей, которые умеют радоваться просто так. Обычное фото, чуть выцветшее, в деревянной рамке.
Я остановилась на секунду перед этой фотографией.
– Проходите на кухню, – сказала хозяйка.
Я прошла. Кухня была небольшой, чистой, с занавесками в бледно-голубую клетку. На подоконнике стояло три горшка с геранью – красная, белая, снова красная. На столе – чашка чая, газета, раскрытая на половине. Всё аккуратно, всё на своих местах. Жильё человека, который живёт один и давно привык.
Я поставила букет на стол.
Женщина взяла открытку.
Я не смотрела на неё – смотрела в окно, туда, где снег всё так же редко и медленно падал на крыши соседних домов и таял, не долетая до земли.
Потом услышала звук.
Не плач. Что-то тише, внутреннее – как будто что-то в человеке качнулось и встало на место. Как будто кто-то очень сдержанный вдруг позволил себе выдохнуть – не полностью, но хоть немного.
Я обернулась.
Женщина стояла, держа открытку обеими руками, и смотрела на неё. По щеке шла одна слеза – ровная, медленная, будто и та не торопилась. Плечи немного опустились.
– Стёпа, – сказала она тихо. – Сыночек.
Я не двигалась.
Она подняла на меня глаза.
– Мой сын, – объяснила она. Голос был ровным – не потому что она не чувствовала, а потому что давно научилась говорить ровно о том, что болит. – Его звали Степан Викторович. Пять лет назад его не стало.
Пять лет.
Я стояла и молчала, и в голове была только одна мысль: значит, другой Степан Викторович Комаров. Это её сын. Заказавший цветы. Пять лет назад ушедший из жизни. Которого больше нет.
А цветы всё равно пришли.
– Каждый год на четырнадцатое февраля он привозил мне цветы, – продолжала она. Голос чуть потеплел, стал другим – таким, каким говорят о чём-то хорошем, что уже не изменишь. – С тех пор как начал работать и завёл свои деньги – каждый год, без пропусков. Говорил: «Ма, ты у меня главная женщина, пока жена не возмутилась». – Она чуть улыбнулась – не губами, только уголками глаз. – Жена не возражала. Хорошая была девочка.
Я подошла к столу и медленно опустилась на стул. Ноги почему-то стали ватными – не от усталости, а от того, что история, которую я угадывала, начинала складываться, и каждый кусочек был тяжелее предыдущего.
– За три года до... – она чуть запнулась, но продолжила спокойно, – до того, как его не стало, он приехал сюда и сказал: «Ма, я кое-что сделал, скажи, что ты не обидишься». Отвёл меня в эту цветочную компанию. Там была такая программа – можно оплатить доставку на несколько лет вперёд. Он оплатил на десять. – Она положила открытку на стол, ладонью поверх. – Сказал: «Ты будешь получать цветы, пока мне не исполнится пятьдесят». Он смеялся, когда говорил. Думал, что это смешно. Думал, что это такая шутка – что он вот-вот отметит юбилей, и тогда уж сам привезёт.
Горло перехватило.
– И вы получаете? – спросила я. Голос получился тихим, почти беззвучным.
– Каждый год. – Она чуть кивнула – не мне, скорее куда-то в сторону. – Уже пять лет. Его нет, а цветы приходят. Поначалу мне казалось, что это невыносимо. Что лучше бы не приходили. Но потом... – Она помолчала. – Потом я поняла, что он именно об этом и думал. Что я буду стоять у двери, когда привезут. Что буду читать открытку. Что буду его вспоминать – но не так, как вспоминают того, кого больше нет, а немного иначе.
Она подняла глаза, и в них было что-то такое, чему я не знала названия: не горе, не покой, а что-то посередине – как утро после долгой ночи, когда ещё не совсем светло, но уже точно понятно, что ночь прошла.
– Пока приходят цветы – он как будто ещё немного здесь, – сказала она просто. – Я знаю, что это неправда. Но так лучше.
Я смотрела на букет. Пятьдесят одна тёмно-бордовая роза, запах которых заполнял маленькую кухню так, что стало тесно. Простые цифры: пятьдесят одна роза, десять лет оплачено, пять прошло. Ещё пять впереди.
Он думал на десять лет вперёд.
– Простите, – сказала я. И не нашла больше слов, потому что все слова казались маленькими.
– За что? – она посмотрела на меня удивлённо. – За то, что привезли? Вы же могли не ехать.
– Не могла.
Она кивнула, будто это было совершенно понятно – и, может быть, действительно понятно.
– Как вас зовут? – спросила она.
– Наталья.
– Наталья Сергеевна.
– Да.
– И фамилия Комарова.
– Да.
Она помолчала секунду. Потом сказала – без иронии, без горечи, просто как факт, который надо принять и двигаться дальше:
– Значит, и правда напутали.
Мы посидели ещё немного. Она налила мне чаю – не спрашивая, просто поставила чашку, и это было правильно, потому что уходить не хотелось, а говорить тоже не было слов. Мы молчали и смотрели на розы, которые стояли теперь в большой банке с водой – хозяйка поставила их сразу, деловито и ловко, пока я сидела с чашкой и думала о том, что мир иногда делает такие странные петли.
Одинаковые имена. Одинаковые фамилии. Один и тот же день. Один адрес вместо другого.
И один букет, который всё-таки дошёл.
– Он был... хорошим? – спросила я наконец. Вопрос был глупым – она только что рассказала такое, что всё и так понятно. Но мне нужно было спросить.
– Очень, – сказала она просто. – Он всегда думал о других раньше, чем о себе. Даже вот... – она кивнула на букет. – Он думал, что меня не будет рядом. Что уедет, или я уеду, или что-нибудь случится. И сделал так, чтобы я не осталась одна в этот день – даже если его самого не будет рядом.
В этом «даже если» уместилось всё.
Она не плакала больше. Сидела прямо, держала чашку, смотрела на розы. И в этом взгляде не было ни горечи, ни жалости к себе – только тихое, почти торжественное что-то, которое бывает у людей, научившихся жить рядом с потерей, не давая ей занять всё место.
Мне захотелось спросить её о чём-нибудь ещё. О нём. О том, каким он был – не в тот момент, когда придумал эту историю с цветами, а в обычные дни, в пустые вечера, в обыкновенные недели. Но я не спросила. Это было её, а не моё.
Я встала.
– Мне нужно идти.
– Да, конечно.
У порога она остановила меня – не рукой, просто голосом.
– Ваш Степан Викторович, – сказала она, – он знает?
– Нет ещё.
– Расскажите ему. – Пауза. – Про моего Стёпу. Хорошо?
– Расскажу.
Я вышла на лестницу, и дверь за мной закрылась тихо – без хлопка, осторожно, как закрывают двери в доме, где привыкли к тишине.
***
На улице снег перестал. Вышло солнце – бледное, зимнее, почти без тепла, но настоящее. Я шла к троллейбусной остановке и думала о том, что утром я ждала сюрприза. Большого, красивого, из пятидесяти одной розы. Думала: вот, значит, помнит. Значит, постарался. Значит, всё хорошо.
А получила что-то другое.
Не букет – историю. Маленькую, тихую, невозможную. О том, что любовь иногда делает такие вещи, которые остаются после неё. О человеке, который однажды сел и подумал: а что будет, когда меня не будет рядом? И сделал то, что мог, – оплатил доставку на десять лет вперёд. Потому что хотел, чтобы в одном конкретном доме, в один конкретный день, одна конкретная женщина не просыпалась в пустоте.
Это же так просто. И так невозможно одновременно.
Я остановилась на углу.
На дереве сидел воробей – один, серый, нахохлившийся. Смотрел на меня с ветки с таким видом, будто у него тоже было своё мнение о происходящем.
Я достала телефон. Написала Степану: «Вечером не задерживайся».
Через минуту он ответил: «Что-то случилось?»
«Нет. Наоборот».
Он написал смайлик – тот, который изображает пожимающего плечами человека. Обычно это значит: «Ладно, расскажешь потом».
Расскажу.
***
Он пришёл в семь.
Я услышала, как он возится с замком – долго, как всегда, потому что замок у нас старый и его нужно поднять и повернуть одновременно, и это никогда не получается с первого раза. Потом звук падающего пакета – видимо, зацепил о косяк. Потом тихое «ну и пусть», которое он говорит, когда что-то роняет и не хочет делать из этого историю.
Я открыла дверь изнутри.
Он стоял на пороге – в куртке, в которой ходил уже третью зиму, с чуть красным от мороза носом, с пакетом из продуктового в одной руке. Каштановые волосы слегка растрёпаны от шапки, которую он уже снял на лестнице. Усталый, немного взъерошенный, привычный – мой.
И в другой руке – пять тюльпанов.
Ярко-красных. Простых. Завёрнутых в тонкую белую бумагу, которая уже немного помялась, пока он ехал в метро, и один тюльпан высовывался из-за края – чуть больше других.
– Вот, держи, – сказал он и протянул. – Извини, что не розы. До зарплаты ещё неделя, и там такие цены, что... – он чуть поморщился, как морщатся, когда хотят оправдаться, но не хотят, чтобы это выглядело жалко. – В общем. Пять штук. Всё равно красивые, правда?
Я взяла их обеими руками.
Пять тюльпанов. Лёгкие, прохладные, немного помятые. Они ничем не пахли – тюльпаны вообще молчаливые цветы. Они просто были. Красные, живые, настоящие.
– Самые лучшие цветы на свете, – сказала я.
Он удивлённо поднял брови. Посмотрел на меня, потом на тюльпаны, потом снова на меня.
– Да?
– Да.
Я обняла его прямо в дверях, неловко, потому что он всё ещё держал пакет и слегка удивился. Он обнял в ответ – осторожно, как обнимают, когда не совсем понимают, что происходит, но чувствуют, что что-то важное. Куртка была холодной от улицы. От него пахло морозом и немного – метро.
– Наташ, ты в порядке?
– Да. – Я немного отстранилась и посмотрела на него. – Я тебе расскажу. Про сегодня. Про Ларису Петровну. Про её сына Стёпу. Про цветы.
– Чьи цветы?
– Не наши. Но это хорошо. – Я взяла пакет из его руки. – Иди раздевайся. Я расскажу всё за ужином.
***
Вечером мы сидели за столом, и я рассказывала. Он слушал молча – только иногда брал кружку, делал глоток и ставил обратно. Лицо у него было сосредоточенным, внимательным – таким, каким бывает, когда он слушает по-настоящему, а не просто делает вид.
Когда я дошла до слов Ларисы Петровны – про десять лет, про предоплату, про «чтобы ты не была одна в этот день» – он долго молчал. Поставил кружку. Посмотрел в сторону.
– Надо же, – сказал он наконец.
– Да.
Он посмотрел на пять тюльпанов в вазе – маленькой, синей, которая стояла у нас с самой первой квартиры, ещё съёмной, с той жизни, когда мы ели гречку с тушёнкой и считали это вполне приемлемым.
– Мои тюльпаны рядом с пятьюдесятью одной розой выглядели бы смешно, – сказал он. Без обиды, просто констатируя.
– Розы уже не здесь, – сказала я. – И они были не наши. А тюльпаны – наши.
Он снова помолчал. Потом:
– Хочешь, на следующий год закажу розы?
– Нет, – сказала я. – Не надо. Мне нравятся тюльпаны.
Он посмотрел на меня – немного недоверчиво, немного смешливо, немного так, как смотрит человек, когда понимает, что не всё знает про человека рядом, и это его не пугает, а скорее наоборот – это хорошо, что не всё, что есть ещё что узнавать.
– Договорились, – сказал он.
***
Ночью, когда Степан уже спал, я ещё долго лежала и смотрела в потолок.
Тихо было. В соседней квартире кто-то негромко включил телевизор – сквозь стену доносился только ровный звуковой фон, как прибой далеко за окном. За окном – ночной город, фонари, тихий снег, который пошёл снова.
Я думала о Ларисе Петровне. О том, как она стоит у двери каждый год в этот день и ждёт, когда позвонят. Как берёт букет. Как читает открытку – каждый год одни и те же слова, написанные одной рукой, одной ручкой: «Моей единственной. Спасибо, что ты есть». Не потому что праздник, а потому что он так хотел. Потому что думал наперёд – туда, куда мы обычно стараемся не смотреть.
Я думала о Стёпе, которого никогда не видела. О том молодом мужчине на фотографии – лёгком, смеющемся, с полевыми цветами. О том, что он, наверное, и правда думал это как шутку, как добрую игру, как способ сказать матери: ты мне важна, я об этом не забуду. А получилось иначе. Получилось важнее, чем он планировал.
Я думала о том, что любовь иногда выглядит странно. Что она приходит в виде ошибки доставки, в виде чужого букета на твоём столе, в виде открытки, написанной не тебе, адресованной другой женщине, другой жизни. Что она может быть огромной – пятьдесят одна роза, тёмно-бордовая, с запахом на всю кухню – и всё равно предназначаться не тебе.
А может – пять тюльпанов. Помятых. В белой бумаге. От человека, который ехал в мороз и держал их в руке всю дорогу, чтобы не помялись, хотя они всё равно немного помялись.
Утром я набрала номер «Первоцвета».
– Здравствуйте. Хочу оформить заказ.
– Конечно. Слушаю вас.
– Я хочу оформить доставку на несколько лет вперёд. У вас такая программа есть?
– Да, есть. На срок до пятнадцати лет.
– Тогда на пятнадцать. – Я немного подумала. – Адрес: Ленина, пятнадцать, квартира двадцать три. Получатель – Наталья Сергеевна. Доставка каждый год, четырнадцатого февраля. Тюльпаны. Пять штук.
Пауза.
– Подождите... У нас уже есть этот адрес в базе. Туда идёт другой заказ.
– Я знаю. Пусть идут оба. – Я помолчала секунду. – Просто убедитесь, что адрес правильный. Ленина, пятнадцать.
– Понятно. Ваше имя?
– Комарова Наталья Сергеевна.
Другая тишина.
– Оформляем? – спросила оператор медленно, будто что-то про себя сложила.
– Оформляем.
Я не знала, поняла ли она что-нибудь. Наверное, нет. Это было бы сложно объяснить – почему одна Наталья Сергеевна Комарова берёт на себя доставку тюльпанов для другой, которую видела один раз в жизни, в маленькой кухне с геранью на подоконнике и чашкой остывшего чая на столе.
Но объяснять было и не нужно.
Степан Викторович оплатил цветы на десять лет. Прошло пять. Впереди было ещё пять – и они дойдут, куда нужно, потому что теперь я буду следить за адресом. А потом, когда его десять лет закончатся, начнутся мои пятнадцать.
Стёпа начал. Я продолжу.