— Это моя шаль, — голос Риммы дрогнул. — Мамина. Единственное, что от неё осталось.
Свекровь посмотрела на неё с таким искренним недоумением, будто невестка сказала что-то совершенно абсурдное.
— Дорогая, ну что ты выдумываешь? Я ношу её уже третий месяц. Все привыкли. Зачем поднимать шум?
Эту шаль Римма берегла как святыню.
Тонкий кашемир цвета топлёного молока с едва заметным узором из переплетённых листьев. Мама привезла её из Праги, куда ездила на конференцию за год до того, как всё случилось.
Римма помнила, как мама накинула эту шаль на плечи холодным октябрьским вечером, когда они сидели на балконе их старой квартиры.
— Знаешь, доченька, — сказала она тогда, — некоторые вещи несут в себе тепло. Не физическое, а другое. Душевное. Эта шаль именно такая.
Мамы не стало через восемь месяцев. Инсульт. Быстро и безжалостно.
Римма забрала из родительской квартиры немного вещей. Фотоальбомы, мамины записные книжки с рецептами, написанными её круглым почерком, и эту шаль.
Она не носила её каждый день. Доставала только в особенные моменты, когда нужно было почувствовать мамино присутствие рядом. Перед важным собеседованием. В годовщину маминого дня рождения. Когда становилось совсем тяжело.
Шаль хранилась в отдельной коробке, переложенная папиросной бумагой и лавандой.
Замуж за Костю Римма вышла через три года после маминого ухода. Он был добрым, надёжным, немного рассеянным. Работал инженером на заводе, любил рыбалку и футбол по выходным.
Его мать, Галина Петровна, сначала показалась Римме приятной женщиной. Энергичная, разговорчивая, с громким смехом и привычкой всех угощать пирогами.
Жили они в разных районах города, виделись раз в две-три недели на семейных обедах. Отношения были ровными, без особой близости, но и без конфликтов.
Всё изменилось, когда Галина Петровна осталась одна.
Её муж, Костин отец, ушёл внезапно. Просто собрал вещи и переехал к женщине, с которой, как выяснилось, встречался последние пять лет.
Галина Петровна была раздавлена.
— Мама совсем плоха, — говорил Костя, возвращаясь от неё. — Не ест, не спит, плачет целыми днями. Надо её поддержать.
Римма понимала и сочувствовала. Она сама знала, что такое потеря.
Свекровь стала приезжать к ним чаще. Сначала на выходные. Потом на неделю. Потом как-то незаметно её визиты превратились в постоянное присутствие.
— Мне там одиноко, — жаловалась она. — Стены давят. А у вас так хорошо, так уютно.
Римма не возражала. В конце концов, это была мать её мужа. Нельзя же выгнать человека в беде.
Но постепенно что-то начало меняться.
Галина Петровна освоилась. Из гостьи она превратилась в хозяйку. Переставляла мебель по своему вкусу. Критиковала Риммину готовку. Давала советы, как правильно гладить Костины рубашки.
— Ты слишком много соли кладёшь, — говорила она за обедом. — У Кости же желудок слабый. Я его тридцать лет кормила, я знаю.
Или:
— Зачем ты покупаешь эти занавески? Пыль собирают. Я всегда предпочитала жалюзи.
Римма терпела. Улыбалась. Иногда осторожно возражала, но чаще просто молчала. Не хотела расстраивать Костю, который и так разрывался между женой и матерью.
А потом случилась история с шалью.
Это был обычный субботний вечер. Римма вернулась с работы усталая и замёрзшая — осень в тот год выдалась особенно промозглой.
Она хотела достать мамину шаль. Просто накинуть на плечи, согреться.
Коробки на антресолях не было.
Римма обыскала всю квартиру. Шкафы, полки, кладовку. Ничего.
— Костя, ты не видел мою коробку? — спросила она мужа. — Ту, где шаль мамина.
— Какая коробка? — он оторвался от телевизора. — Не помню. Спроси у мамы, она тут порядок наводила.
Сердце Риммы ёкнуло.
Она нашла свекровь на кухне. Галина Петровна пила чай и листала какой-то журнал. На её плечах лежала шаль цвета топлёного молока с узором из переплетённых листьев.
Мамина шаль.
— Галина Петровна, — Римма старалась говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Это моя шаль. Она была в коробке на антресолях.
Свекровь подняла голову и улыбнулась.
— Ой, эта? Да, я нашла её, когда разбирала. Ты же её всё равно не носишь, вот я и подумала — зачем добру пропадать? Мне как раз нужно было что-то тёплое. Сквозняки у вас жуткие.
— Это мамина шаль, — повторила Римма. — Она мне очень дорога. Пожалуйста, верните.
Галина Петровна театрально округлила глаза.
— Дорогая, ну что ты так переживаешь из-за куска ткани? Я же не выбросила её, не испортила. Просто пользуюсь. Тебе что, жалко для свекрови?
— Дело не в этом...
— А в чём тогда? — голос Галины Петровны стал жёстче. — Я тут, между прочим, гость. И мне, пожилому человеку, после всего, что я пережила, нужна хоть какая-то забота. Костя, скажи ей!
Муж появился в дверях кухни с растерянным видом.
— Рим, ну мама же просто поносит немного. Отдаст потом. Чего скандалить?
Римма смотрела на них обоих и чувствовала, как внутри что-то рвётся.
Она не стала спорить. Развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку.
Ночью она почти не спала.
Утром за завтраком Галина Петровна вела себя как ни в чём не бывало. Улыбалась, шутила, рассказывала что-то про соседку. Шаль по-прежнему лежала на её плечах.
Римма молчала.
Она решила подождать. Может, свекровь действительно поносит немного и вернёт. Может, не стоит раздувать конфликт из-за вещи, пусть даже очень дорогой.
Прошла неделя. Потом две. Потом месяц.
Галина Петровна носила шаль постоянно. Дома, на прогулках, в гости к подругам. Она даже сфотографировалась в ней для своей страницы в социальной сети с подписью: «Моя любимая обновка. Кашемир — это классика».
Римма видела эту фотографию. Тридцать два лайка и восемь восторженных комментариев.
Она попыталась поговорить с Костей наедине.
— Костя, пожалуйста, скажи маме, чтобы вернула шаль. Это единственная вещь, которая осталась мне от моей мамы. Ты же понимаешь.
Муж вздохнул, потирая переносицу.
— Рим, я понимаю. Но мама сейчас в таком состоянии... Если я начну что-то требовать, она совсем расклеится. Давай подождём ещё немного. Она успокоится и сама отдаст.
— Она не отдаст, — тихо сказала Римма. — Ты разве не видишь? Она уже считает эту шаль своей.
— Ну, ты преувеличиваешь.
Римма не преувеличивала.
Через два месяца она снова подошла к свекрови. На этот раз постаралась быть максимально мягкой и дипломатичной.
— Галина Петровна, помните ту шаль? Мне бы очень хотелось получить её обратно. Скоро годовщина маминого дня рождения, я всегда в этот день ношу её вещи.
Свекровь посмотрела на неё долгим взглядом.
— Риммочка, — сказала она медовым голосом, — я, конечно, понимаю твои чувства. Но ведь и ты должна понять мои. Мне сейчас так тяжело. После предательства мужа... Эта шаль — единственное, что меня греет. В прямом и переносном смысле. Неужели тебе сложно проявить сочувствие?
— Это не вопрос сочувствия...
— А какой тогда? — Галина Петровна прищурилась. — Вопрос собственности? Вот оно как. Я воспитала тебе прекрасного мужа, я помогаю вам по дому, а ты считаешь со мной каждую тряпочку?
Римма почувствовала, как к горлу подступает ком.
— Это не тряпочка. Это память о маме.
— У тебя фотографии есть. Альбомы. А мне нужна практичная вещь. Я мёрзну постоянно. Ты что, хочешь, чтобы я заболела?
Разговор зашёл в тупик.
Римма поняла, что свекровь не собирается отдавать шаль добровольно. Более того — она искренне считала, что имеет на неё право. Что невестка должна делиться, жертвовать, уступать. Потому что она — молодая, у неё всё впереди. А Галина Петровна — несчастная брошенная женщина, которой все должны сочувствовать.
Манипуляция была настолько виртуозной, что Римма почти поверила, что действительно ведёт себя эгоистично.
Почти.
Она стала замечать и другие вещи.
Свекровь носила её домашние тапочки. Пользовалась её кремами в ванной. Переставила её книги с полки, чтобы освободить место для своих журналов.
Мелочи. Но из этих мелочей складывалась картина.
Галина Петровна не просто гостила у них. Она постепенно вытесняла Римму из её собственного дома.
Однажды вечером Римма услышала, как свекровь разговаривает с Костей на кухне.
— Сынок, ты уверен, что правильно выбрал? Она же совсем не умеет создавать уют. Ни приготовить толком, ни принять. А эта её зацикленность на старых вещах... Нездоровая привязанность какая-то. Может, ей к психологу надо?
— Мам, ну хватит, — устало ответил Костя.
— Я просто беспокоюсь о тебе. Ты заслуживаешь лучшего.
Римма стояла в коридоре, прижавшись к стене. Ей хотелось войти, сказать что-то резкое, защитить себя. Но она понимала — это будет означать открытый конфликт. А к нему она пока не была готова.
Точка невозврата наступила через три месяца после истории с шалью.
Костин день рождения.
Собрались родственники — сестра Кости с мужем, двоюродный брат, несколько друзей семьи. Римма весь день готовила, накрывала на стол, украшала квартиру.
Галина Петровна, разумеется, была в центре внимания. В маминой шали, которую она небрежно накинула на плечи.
— Какая красивая вещь, — заметила Костина сестра Вера. — Мама, откуда она у тебя?
— Ой, долго рассказывать, — Галина Петровна махнула рукой. — Подарок. От очень близкого человека.
Римма, разливавшая в этот момент чай, застыла с чайником в руках.
«От близкого человека».
Эта шаль была подарком. Но не Галине Петровне. Она была подарком маме Риммы. От бабушки. Или от подруги. Римма уже не помнила точно. Но она точно помнила, что эта вещь никогда не принадлежала и не должна была принадлежать её свекрови.
— Галина Петровна, — сказала Римма, удивляясь собственному спокойствию. — Эта шаль не ваша. Это вещь моей мамы, которую вы взяли без спроса три месяца назад и отказываетесь возвращать.
За столом повисла тишина.
Все смотрели то на Римму, то на свекровь. Галина Петровна побледнела, потом покраснела.
— Что ты такое говоришь? — её голос дрогнул. — При людях... В день рождения сына... Как тебе не стыдно устраивать скандал?
— Мне не стыдно, — ответила Римма. — Стыдно должно быть вам. Вы взяли чужую вещь. Вещь, которая имеет для меня огромную ценность. Вы отказываетесь её отдавать. И при этом всем рассказываете, какая вы несчастная и как все вокруг должны вам сочувствовать.
— Костя! — воскликнула Галина Петровна. — Ты слышишь, что твоя жена говорит? Она оскорбляет меня!
Костя сидел с каменным лицом. Римма видела, как он борется с собой. Разрывается между матерью и женой.
— Мама, — наконец сказал он тихо. — Отдай шаль. Римма права. Это её вещь.
— Но...
— Пожалуйста.
Галина Петровна смотрела на сына несколько секунд. Потом её лицо исказилось гримасой обиды.
— Вот как. Вот как ты относишься к родной матери. Ты выбираешь её. Эту... — она не договорила, но всем было понятно, что она хотела сказать.
Она медленно сняла шаль с плеч и бросила её на стол. Прямо в салат.
— Забирай. Подавись своей тряпкой.
Римма подняла шаль. Майонез и овощи оставили на светлом кашемире безобразные пятна.
Она смотрела на это, и у неё перехватило дыхание. Но она не заплакала. Не закричала. Просто аккуратно сложила испорченную шаль и положила её на стул.
— Спасибо, — сказала она ровным голосом. — Я отдам её в химчистку. Надеюсь, пятна выведутся.
Галина Петровна встала из-за стола.
— Я ухожу. Раз я тут никому не нужна, раз меня тут унижают и оскорбляют — я ухожу.
Она ушла в гостевую комнату, где жила последние месяцы, и начала громко собирать вещи. Хлопала дверцами шкафа. Что-то бросала. Всхлипывала.
День рождения был испорчен.
Гости скоро разошлись, пряча глаза и бормоча извинения. Костина сестра на прощание шепнула Римме: «Ты правильно сделала. Мама давно перегибает палку».
Галина Петровна уехала к себе домой в тот же вечер. Она не попрощалась с Риммой. Только сказала Косте: «Когда ты поймёшь, кого выбрал, будет поздно».
Следующие дни были тяжёлыми.
Костя почти не разговаривал с Риммой. Ходил хмурый, рассеянный. Она видела, что он переживает, и ей было жаль его. Но она не жалела о том, что сказала.
Шаль удалось отчистить. Не идеально — на одном краю остался едва заметный след. Но Римма всё равно была рада, что вернула её.
Через неделю Костя пришёл домой раньше обычного. Сел рядом с Риммой на диван, взял её за руку.
— Прости меня, — сказал он.
— За что?
— За то, что не защитил тебя раньше. За то, что позволил маме... всё это. Я был... не знаю. Слаб, наверное. Боялся её расстроить. А на тебя мне было как будто наплевать.
— Не наплевать, — тихо сказала Римма. — Просто ты оказался между двух огней. Это сложно.
— Это не оправдание, — он покачал головой. — Ты — моя жена. Я должен был быть на твоей стороне с самого начала.
Они долго сидели молча, держась за руки.
— Что теперь будет с твоей мамой? — спросила Римма.
— Не знаю. Она не отвечает на мои звонки. Написала, что ей нужно время, чтобы пережить предательство.
— Предательство? Это она так называет то, что ты попросил её вернуть чужую вещь?
— Для неё это именно так выглядит, — Костя вздохнул. — Она всегда была такой. Всё воспринимает на свой счёт. Всё превращает в драму. Я просто раньше не замечал, потому что рос в этом.
Римма подумала о своей маме. О том, какой она была. Тихой, мудрой, никогда не требовавшей к себе внимания.
— Знаешь, — сказала она, — мне кажется, твоей маме нужна помощь. Настоящая. Не твоя и не моя. Профессиональная. Всё, что с ней происходит — это не просто плохой характер. Это что-то глубже.
Костя кивнул.
— Я тоже так думаю. Попробую поговорить с ней. Когда она будет готова слушать.
Галина Петровна позвонила через три недели.
Римма сама взяла трубку. Свекровь помолчала, а потом сказала — не извинилась, но признала:
— Риммочка... Я была неправа. Насчёт шали. И насчёт многого другого. Мне... мне сейчас непросто. Но это не даёт мне права обижать других.
— Спасибо, что позвонили, — ответила Римма.
Это было не примирение. Скорее — перемирие. Первый шаг к чему-то новому.
Они не стали близкими людьми. Наверное, не станут никогда. Но научились держать дистанцию. Уважать границы.
Галина Петровна больше не гостила у них неделями. Приезжала на несколько часов, по приглашению. Не трогала чужие вещи. Не давала непрошеных советов.
А Римма научилась кое-чему важному.
Любовь к близким не означает, что нужно позволять им причинять тебе боль. Доброта не равна безотказности. И защищать то, что тебе дорого — не эгоизм, а самоуважение.
Мамина шаль теперь лежала в той же коробке, на том же месте. Римма доставала её в особые дни. Накидывала на плечи. Чувствовала тепло — то самое, не физическое, а душевное.
И знала: мама была бы ею довольна.