– Смотри, что мне Инга подарила! – Денис поставил на кухонный стол коробку. Чёрную, матовую, с тиснением. Открыл. Внутри — флакон. Тёмное стекло, золотая крышка, надпись, которую я не разобрала с первого раза.
Его день рождения. Тридцать восемь лет. Утром я подарила ему портфель — кожаный, тёмно-коричневый, с медной фурнитурой. Четырнадцать тысяч рублей. Откладывала три месяца, по чуть-чуть, из своих тридцати восьми тысяч воспитательской зарплаты. В ноябре начала. Каждую неделю убирала в конверт по тысяче — тысяче двести. Конверт лежал в книжке на полке, между страницами «Анны Карениной», которую никто в этом доме, кроме меня, не открывает.
Он обрадовался. Правда обрадовался — повертел, расстегнул, застегнул, перекинул через плечо. «Спасибо, Оль. Классный». Поцеловал в щёку. Я была довольна. Стояла у плиты, готовила его любимое — мясо по-французски, два часа в духовке, картошка слоями, сыр сверху. Лёша помогал тереть сыр. Варя сидела на стульчике и ела морковку.
А теперь он пришёл с работы — и коробка. Чёрная. Матовая. С тиснением.
– Инга — это кто? – спросила я.
– Менеджер у меня в отделе. Ну, я рассказывал. Толковая, план перевыполняет.
Он достал флакон. Открыл крышку. По кухне разлился запах — тяжёлый, древесный, с чем-то сладким. Дорогой запах. Я такой чувствовала однажды, в торговом центре, когда проходила мимо парфюмерного островка и консультант брызнула на тестер.
– Нравится? – Денис повернул флакон. – Tom Ford. Она говорит, мне подходит.
Она говорит. Ему подходит. Подчинённая выбирает начальнику парфюм. И знает, что ему подходит.
Я убрала волосы за ухо. Привычка — когда нервничаю, всегда убираю.
– Денис, – сказала я. – Подчинённая дарит начальнику парфюм. Тебе не кажется это странным?
Он поставил флакон обратно в коробку. Пожал плечами.
– Оль, ну что ты. Она просто щедрая. У неё зарплата хорошая. И она нормальная — не жадная, всем в отделе что-то дарит.
– Всем в отделе — Tom Ford?
– Ну, мне — потому что я начальник. Остальным, наверное, попроще.
Попроще. Начальнику — Tom Ford. Остальным — попроще. Логика железная, если не думать.
Я не стала спорить. Мясо было готово, дети голодные, стол накрыт. Мы сели, поели. Лёша рассказывал про школу — получил пятёрку по математике. Варя пролила компот. Денис вытер — не ругался, день рождения же. Вечер прошёл нормально. Как обычно. Он смотрел футбол, я укладывала детей.
Перед сном я зашла в ванную. На полке стоял его новый флакон — уже поставил, рядом с зубной щёткой. Tom Ford. Тёмное стекло. Золотая крышка.
Рядом — мой крем для рук. Триста рублей. Из аптеки. Тюбик помят, почти пустой. Руки у меня сухие — антисептик в саду, мытьё посуды по пять раз в день, зимний ветер. Кожа на костяшках трескается до красноты. Я мажу каждый вечер, но к утру всё начинается заново.
Я посмотрела на флакон. Потом на свой крем. Потом на свои руки.
Ночью не спала. Лежала и думала. Не про Ингу — про себя. Про то, когда я последний раз получала подарок, от которого сердце дрогнуло. Не вспомнила.
Утром, когда Денис уехал на работу, я подошла к полке в ванной. Взяла флакон. Повернула. На донышке — мелким шрифтом — название. Загуглила.
Пятнадцать тысяч двести рублей. Рекомендованная розничная цена. Пятнадцать тысяч двести.
Это почти половина моей зарплаты. Воспитатель детского сада — тридцать восемь тысяч. Пятнадцать двести — это Варины колготки на три месяца. Это Лёшина секция по дзюдо за полтора месяца. Это мой крем для рук — пятьдесят тюбиков.
А мне на день рождения — в октябре, три месяца назад — он подарил шоколадку. «Алёнка», из «Пятёрочки». Сто восемьдесят девять рублей. Я знаю точно — он не оторвал ценник. Жёлтая наклейка на обороте, с цифрами. Я её до сих пор не съела — лежит в кухонном шкафу, за банкой с гречкой.
Двенадцать лет в браке. Я восстановила в памяти все подарки.
Первый год — букет на восьмое марта. Единственный букет за двенадцать лет.
Второй — духи. Недорогие, из магазина у метро, но духи. Я обрадовалась.
Третий — ничего. Забыл. Потом извинялся, обещал компенсировать. Не компенсировал.
Четвёртый — набор для ванны. Целлофан, бантик. Тысяча сто.
Пятый — сертификат в «Магнит». Тысяча рублей. Я купила на него стиральный порошок и детское пюре.
Шестой, седьмой — шоколадки. Разные. Одна с орехами, другая без.
Восьмой — открытка. Бумажная. Он выбрал первую попавшуюся у кассы в супермаркете — на ней был плюшевый мишка и надпись «Любимой мамочке». Я не мамочка. Точнее — мамочка, но его мамочкой быть не подписывалась.
Девятый, десятый, одиннадцатый — ничего.
Двенадцатый — шоколадка. «Алёнка». Сто восемьдесят девять рублей. С ценником.
А я ему — каждый год. Без пропусков. Часы за восемь тысяч. Кошелёк за шесть. Свитер кашемировый — на распродаже, но всё равно пять с половиной. Наушники за десять. Портфель за четырнадцать. Всегда выбираю за месяц, откладываю, прячу в книжку.
Он зарабатывает сто восемьдесят тысяч. На семью даёт пятьдесят. Остальные — «на машину, на бензин, на обеды, на одежду». Его одежда — рубашки по четыре-пять тысяч. Туфли — двенадцать. Часы — те, что я дарила, он носил полгода, потом купил себе другие, за сорок пять тысяч. Мои часы лежат в ящике.
Я достала из шкафа всё, что сохранилось. Коробку конфет трёхлетней давности — засохшую, с белым налётом на шоколаде. Набор для ванны — нераспечатанный, целлофан пожелтел. Сертификат в «Магнит» — просроченный, использовала на треть. Шоколадку — «Алёнку», с ценником.
Разложила на кухонном столе. В ряд. Посмотрела.
Двенадцать лет брака. Вот они — на столе. Засохшие конфеты, нераспечатанный гель для ванны и шоколадка с жёлтой наклейкой.
Я сфотографировала. Отправила сестре Лене.
Лена перезвонила через десять минут.
– Оля, – голос у неё был такой, как будто она собирается сказать что-то, что не хочет говорить. – Я не вовремя, наверное. Но раз уж ты сама подняла тему.
– Что?
– Я Дениса видела. С женщиной. В «Базеле» — это кафе на первом этаже нашего бизнес-центра, через дорогу от его офиса. Я туда за кофе хожу.
Лена работает в страховой компании. Бизнес-центр напротив Денисова офиса. Общее кафе внизу — там обедает полрайона.
– Когда?
– Три раза за январь. Сидят за угловым столиком. Она молодая, тёмные волосы, ногти длинные. Близко сидят, Оль. Не по-рабочему.
Тёмные волосы. Ногти длинные. Инга. Менеджер. «Толковая, план перевыполняет».
– Лена, почему ты раньше не сказала?
– А что я скажу? «Твой муж обедает с коллегой»? Может, рабочее. Я не хотела лезть.
Я положила трубку. Убрала со стола конфеты, набор, шоколадку — всё обратно в шкаф. Машинально вытерла стол. Потом вымыла руки. Намазала кремом. Крем впитался за минуту — кожа была сухая, как бумага.
На следующий день, в обед, я отпросилась из сада на час. Воспитатели друг друга подменяют — Тамара Ивановна согласилась. Я поехала к бизнес-центру.
Кафе «Базель» — стеклянные стены, деревянные столы, запах кофе и выпечки. Я встала у входа. Через витрину — видно весь зал.
Угловой столик. Денис — в рубашке, которую я подарила ему два года назад. Голубая, в мелкую клетку, шесть тысяч триста. Я выбирала её в торговом центре, пока Лёша был на карусели, а Варя спала в коляске. Стояла между вешалками, щупала ткань, прикидывала — подойдёт ли к его глазам. Подошла.
Сейчас эта рубашка сидела на нём идеально. И напротив — женщина. Тёмные волосы до плеч, наращённые ногти с блёстками. Инга. Она смеялась, и Денис тоже улыбался — не той вежливой улыбкой, которую я вижу дома, а настоящей, живой, от которой вокруг глаз появляются морщинки. Он наливал ей воду из графина — медленно, аккуратно, как будто это имело значение.
Мне он воду не наливает. Мне он кричит из зала: «Оль, принеси попить!»
Я зашла. Колокольчик не звякнул — дверь была тяжёлая, бесшумная. Я подошла к столику. Денис сидел ко мне боком. Инга увидела первой — глаза расширились, улыбка застыла.
Я села. На свободный стул, рядом с Денисом.
– Привет, – сказала я. – Ты забыл, что обещал Лёшу забрать из школы в два.
Он не обещал. Лёшу забирала я — всегда. Но мне нужна была фраза. Любая. Чтобы сесть за этот столик и посмотреть ему в лицо.
Денис повернулся. Побледнел. Рука — та, которой он наливал воду — замерла с графином в воздухе.
– Оля, ты, – он поставил графин. Поправил манжет рубашки. Левый. Потом правый. Привычка, которую я заметила давно — он поправляет манжеты, когда врёт. – Мы тут рабочий обед. С Ингой. Инга, это моя жена, Оля.
– Я поняла, – сказала Инга. Тихо. Собрала сумку. – Мне пора. Денис Андреевич, я вам отчёт скину после обеда.
Денис Андреевич. На «вы». При мне — на «вы». Интересно, а парфюм за пятнадцать тысяч тоже на «вы» дарят?
Инга ушла. Быстро, не оглядываясь. Каблуки простучали по плитке.
Я посмотрела на Дениса. Он сидел, уставившись в стол. Графин с водой стоял между нами — полупустой.
– Приятного аппетита, – сказала я. Встала. Вышла.
На улице было холодно. Февраль, минус девять. Я забыла перчатки — руки покраснели мгновенно. Трещины на костяшках заныли от ветра. Я сунула руки в карманы куртки и пошла к остановке. В саду ждала Тамара Ивановна. Дети ждали. Полдник через двадцать минут.
Вечером Денис пришёл в семь. Дети ужинали. Он сел за стол, молча положил себе картошки.
– Оля, – начал он, когда Лёша ушёл делать уроки, а Варя — смотреть мультфильм. – Ты всё не так поняла.
– Что именно?
– Мы с Ингой обедаем, потому что обсуждаем проект. Она ведёт крупного клиента, мне нужно быть в курсе.
– Каждый день?
– Не каждый. Иногда.
– Лена говорит — три-четыре раза в неделю. Четыре месяца.
Он отложил вилку. Поправил манжет. Левый.
– Лена твоя преувеличивает. Она всегда преувеличивает. Разведёнка, ей везде измены мерещатся.
Разведёнка. Моя сестра — «разведёнка». Лена, которая после развода одна подняла двоих детей, работает на двух работах, платит ипотеку. «Разведёнка, которой мерещится».
– Не переводи на Лену, – сказала я. – Парфюм за пятнадцать тысяч, обеды каждый день. А мне — шоколадку с ценником.
– Опять ты про шоколадку! Я же извинялся! Не успел купить нормальный подарок, был завал на работе!
– Двенадцать лет, Денис. Двенадцать лет — завал. Каждый мой день рождения — завал. А ей — парфюм, обеды. Ты ей воду из графина наливаешь. Мне — «Оль, принеси попить!»
Он встал из-за стола. Ушёл в спальню. Хлопнул дверью. Через стену — тишина.
Я вымыла посуду. Уложила Варю. Проверила уроки у Лёши — задача по математике, деление в столбик. Он решил правильно. Я поставила «молодец» карандашом на полях, как в саду ставлю детям.
Потом села на кухне. Одна. На столе — его тарелка, немытая. Рядом — мой крем для рук. Я выдавила остатки. Втёрла. Тюбик смяла и выбросила.
Денис уснул в спальне. Я легла рядом, на своей стороне. Он пах Tom Ford. Тяжёлый, древесный, сладкий. Запах заполнял подушку, одеяло, воздух. Я лежала и дышала этим запахом — запахом, который выбрала для него другая женщина.
В выходные, пока Денис возил Лёшу на дзюдо, я открыла его рабочий ноутбук. Он не берёт его на тренировку — оставляет на столе в кабинете. Пароль я знала — дата нашей свадьбы. Он не менял его двенадцать лет. Может, по инерции. А может, ему и в голову не приходило, что я полезу.
Я не искала переписку. Я открыла рабочую почту — хотела найти тот самый «крупный проект», который они обсуждают за обедами. Проект нашёлся. Три письма за четыре месяца. Три. Не пятьдесят обедов — три письма.
А потом я нашла другое. В мессенджере, привязанном к рабочей почте. Переписку с HR-отделом. Ноябрь, новогодний корпоратив. Тайный Санта. Жребий. Денису выпала Марина из бухгалтерии. Он написал HR-менеджеру: «Можно поменять? Я бы хотел Ингу Воронову. У меня для неё уже есть идея». HR ответила: «Ок, поменяю».
Серьги. Он купил ей серьги. Чек в переписке — восемь тысяч четыреста. Серебро, аметист. Он отправил Инге фотографию серёг до корпоратива — «Смотри, что Дед Мороз принесёт». Она ответила смайликами и сердечками.
На корпоративе она надела серьги. Сделала селфи. Отправила ему: «От лучшего босса». Он ответил: «Тебе идёт. Красивая».
Красивая.
А мне — «ты и так хорошо выглядишь, зачем тебе украшения». Я это слышала столько раз, что поверила. Двенадцать лет — ни одного кольца, ни цепочки, ни серёжек. Я покупаю себе сама — из своих тридцати восьми тысяч. Серёжки за четыреста из перехода. Цепочку за семьсот с маркетплейса — позеленела через месяц.
А ей — серебро, аметист. Восемь тысяч четыреста. Попросил HR поменять жребий. Специально.
Я закрыла ноутбук. Опустила крышку. Медленно, чтобы не хлопнула. Встала из-за стола.
Варя играла в комнате — кормила плюшевого зайца из пластмассовой тарелки. «Ешь кашу, зайка. Мама сварила». Ей пять лет, и она уже играет в маму.
Я присела рядом с ней. Погладила по голове. Волосы мягкие, пахнут детским шампунем. Варя посмотрела на меня, улыбнулась.
– Мама, у тебя руки колючие, – сказала она. Потому что мои потрескавшиеся пальцы царапнули ей щёку.
– Извини, солнышко, – сказала я. – Мама помажет кремом.
Крем кончился вчера. Новый я ещё не купила — триста рублей, но до зарплаты четыре дня.
Потом я пролистала переписку дальше. И нашла сообщение, от которого остановилось всё.
Денис — Инге. Январь. Второе число. Два часа ночи. Мы в ту ночь были дома, дети спали, он сказал, что ляжет попозже — «футбол досмотрю». А в два часа ночи написал ей: «Жаль, что жена не ценит. Ты бы оценила».
Она ответила в два пятнадцать: «Я ценю. Ты же знаешь».
Жена не ценит.
Я — не ценю. Я, которая двенадцать лет встаёт в шесть утра. Готовит, стирает, гладит, возит, укладывает, проверяет, выбирает, откладывает, экономит. На кремах, на колготках, на стрижках. Я стригусь раз в полгода. Я покупаю себе одежду в «Фикс Прайсе» и на распродажах. Последнее платье — три года назад, для утренника в саду, тысяча четыреста. Я мажу руки кремом за триста рублей и хожу в серёжках из перехода.
А он пишет чужой женщине в два часа ночи: «Жена не ценит».
Я села на пол в коридоре. Спиной к стене. Руки лежали на коленях — ладонями вверх. Красные. Потрескавшиеся. С белыми полосками от крема, который не успевает впитаться.
Я смотрела на эти руки и думала: вот они — двенадцать лет. Каждая трещина — день, когда я мыла, тёрла, стирала. Каждая красная полоска — ведро с антисептиком в детском саду. Двадцать три ребёнка в группе. Пять дней в неделю. Тридцать восемь тысяч.
А он — «жена не ценит».
Через неделю было воскресенье. Обед у свекрови — Нина Васильевна приглашает каждое второе воскресенье, традиция. Денис, я, дети, свёкор Андрей Петрович, сестра Дениса Катя с мужем. Шесть взрослых, трое детей. Я всегда привожу салат и пирог — пеку с вечера.
В это воскресенье я тоже испекла пирог. С яблоками, как обычно. И взяла с собой ещё одну вещь. Из шкафа, из-за банки с гречкой.
Шоколадку. «Алёнку». Сто восемьдесят девять рублей. С жёлтым ценником.
Мы приехали. Сели за стол. Нина Васильевна разлила суп. Андрей Петрович нарезал хлеб. Катя с мужем обсуждали отпуск. Дети убежали в комнату — Лёша показывал двоюродному брату новую игру на планшете.
Я подождала, пока суп доедят. Пока Нина Васильевна уберёт тарелки. Пока Денис откинется на стуле с чашкой чая.
Потом достала из сумки шоколадку. Положила на стол. Перед Денисом. Ценником вверх. Жёлтая наклейка — сто восемьдесят девять рублей.
– Это что? – спросила Нина Васильевна.
– Это подарок, – сказала я. – Мне. На день рождения. От вашего сына. В октябре. Шоколадка из «Пятёрочки». Даже ценник не оторвал.
Тишина. Денис поставил чашку. Медленно, аккуратно — так же, как наливал воду Инге.
– Оля, не надо, – сказал он.
– Надо, – я посмотрела на свекровь. На свёкра. На Катю. – Двенадцать лет мы в браке. За двенадцать лет ваш сын не подарил мне ни одного украшения. Ни одного букета — кроме свадьбы. На день рождения — шоколадку. Или ничего. Пять лет подряд — ничего или вот это, – я кивнула на «Алёнку».
– Оля, мы же договорились дома, – Денис повысил голос.
– Мы не договаривались. Ты сказал «преувеличиваешь» и ушёл спать. А я — не договорила. Я договорю сейчас.
Он поправил манжет. Левый.
– Ваш сын зарабатывает сто восемьдесят тысяч, – сказала я, глядя на Нину Васильевну. – На семью даёт пятьдесят. Я зарабатываю тридцать восемь. Воспитатель в детском саду. Из восьмидесяти восьми тысяч общих я одеваю двоих детей, кормлю семью, плачу за сад, за секцию, за коммуналку. А он покупает рубашки по пять тысяч и ужинает в кафе каждый день.
– С кем ужинает? – спросил Андрей Петрович. Впервые за весь обед.
– С подчинённой. Ингой. Она подарила ему парфюм за пятнадцать тысяч двести. На день рождения. А он ей — серьги за восемь тысяч четыреста. На Новый год. Попросил HR поменять жребий, чтобы дарить именно ей. Специально.
Денис встал.
– Оля, хватит!
– Хватит? – я подняла руки. Ладонями вверх. Положила на стол. – Посмотрите на мои руки, Нина Васильевна. Посмотрите. Вот это — двенадцать лет вашей невестки. Антисептик, посуда, стирка. Крем за триста рублей — когда хватает денег. Серёжки за четыреста — из перехода. А подчинённой — серебро с аметистом. И парфюм, который стоит половину моей зарплаты.
Нина Васильевна смотрела на мои руки. Красные, потрескавшиеся, с белыми полосками на костяшках. Потом перевела взгляд на Дениса. Потом — на шоколадку с ценником.
Катя отвернулась. Её муж смотрел в окно.
– А мне он пишет в два часа ночи: «Жена не ценит», – сказала я. Тихо. – Вот так. Жена не ценит.
Я встала. Убрала руки со стола. Взяла сумку.
– Спасибо за обед, Нина Васильевна. Мне пора. Дети!
Лёша и Варя прибежали. Я одела их. Обула. Застегнула Варину куртку — розовую, с зайчиком. Лёша сам натянул ботинки.
У двери я обернулась. Денис стоял у стола. Лицо — серое. Руки опущены. Шоколадка лежала перед ним — «Алёнка», сто восемьдесят девять рублей. Ценник — жёлтый, яркий — был виден через всю комнату.
Мы вышли. Я вызвала такси. На улице моросил дождь. Варя прижалась ко мне, я накрыла её курткой. Лёша держал меня за руку — молча, крепко. Он понимал больше, чем я думала. Ему девять, и он уже чувствует, когда мир трескается.
Такси приехало через семь минут. Мы сели. Поехали. Варя уснула через пять минут — голова на моём плече. Лёша смотрел в окно. Дождь стекал по стеклу кривыми дорожками.
Дома я раздела детей. Налила Лёше какао. Поставила Варе мультик. Села на кухне.
Телефон зазвонил. Нина Васильевна. Я не взяла. Потом — Денис. Тоже не взяла. Потом сообщение от свекрови: «Оля, мы поговорим. Приезжай, когда успокоишься». От Дениса: «Зачем ты это сделала при маме???»
Я положила телефон экраном вниз.
Потом достала из аптечки новый крем для рук. Последний, запасной — купила месяц назад по акции, две штуки за четыреста. Выдавила. Втёрла. Медленно, палец за пальцем. Крем был холодный и пах ромашкой.
Прошёл месяц. Денис живёт у родителей. Нина Васильевна позвонила один раз. Сказала: «Ты всё правильно показала. Но зачем при нас?» Я не нашла, что ответить. Андрей Петрович не звонил. Катя написала в мессенджер: «Держись».
Денис приезжает к детям по субботам. Привозит пакеты с продуктами из «Пятёрочки». Молоко, хлеб, яблоки. Разговариваем коротко — во сколько заберёт, во сколько привезёт. Иногда он смотрит на мои руки. Отводит глаза.
Инга, говорят, перешла в другую компанию. Лена узнала от знакомой из Денисова офиса.
Лёша спрашивает, когда папа вернётся. Каждый вечер. Я говорю — папа решает рабочие вопросы. Он кивает, но глаза у него взрослые. Девять лет — и глаза как у тридцатилетнего.
Варя не спрашивает. Ей хватает меня. Она кормит зайца из пластмассовой тарелки и говорит ему: «Ешь, зайка. Мама рядом».
Я купила себе крем. Хороший. За семьсот рублей. Не по акции. Просто — захотела. Руки заживают. Медленно, но заживают. Каждый вечер мажу и смотрю, как трещины затягиваются. Как новая кожа — тонкая, розовая — закрывает то, что болело.
Шоколадку я так и не съела. Она лежит в шкафу. Иногда я открываю дверцу, вижу жёлтый ценник — и вспоминаю, зачем это было.
Перегнула я — что при его родителях всё выложила? Или двенадцать лет шоколадок — это достаточно, чтобы перестать молчать?