И вот ещё хороший момент: власти будущего изымают и прячут эти страницы автора-классика, но не из-за его недостойного поведения по отношению

И вот ещё хороший момент: власти будущего изымают и прячут эти страницы автора-классика, но не из-за его недостойного поведения по отношению к женщине, а напротив как раз по причине его сомнений, колебаний и даже некоторого сочувствия. Потому что подлинный национальный автор мужеского типа не должен ничего подобного испытывать, он всегда должен быть тверд духом, нордичен характером, безжалостен к врагам отечества и ещё более безжалостен к женскому полу, видеть в нём только «отдохновение воина», говоря словами Ницше, ну и так далее.

И замечу в сторону: у нас ведь со всеми классиками похожие проблемы, обязательно что-нибудь такое сомнительное у них находится, во что потом «гнилая интеллигенция» тыкает пальцем. Как хорошо было бы, если Пушкин кроме «Клеветникам России» ничего бы не написал, а Достоевский ограничился «Дневниками писателя», но нет, неймётся им. То один «Гаврилиаду» сочиняет, то другой «Село Степанчиково», которое ныне читается с особым специфическим мрачным удовольствием, вообще, похоже, кто-то, а Достоевский в России всегда будет актуален.

еваю, что-то есть и от Александра Пелевина («другого Пелевина», как ныне принято выражаться), тоже работающего в схожей манере. Но тут, наверное, даже нет смысла искать откуда что берётся, в этом образе представлен обобщённый портрет, причём не только известных авторов, но и бесчисленного сонма жанровиков, выдающих на гора поток неразличимых крутых политических детективов, боевой фантастики, попаданцев и так далее, разве что пишут они куда хуже, чем пелевинский персонаж, всё же талант в карман не спрячешь, даже при имитации.

И да, в каком-то смысле Пелевин восстанавливает историческую справедливость: писатель Шарабан-Мухлюев в мире будущего обретёт славу классика, главного писателя обновлённой русской литературы, образца для подражания и так далее. А ведь действительно сейчас именно такой стиль наиболее адекватно отражает существующее умонастроение, как будто вся наша нынешняя реальность сформирована Лимоновым в первую очередь, а затем уже многочисленными его последователями и подражателями, при том, что по горькой иронии судьбы самому Лимонову этой славы не досталось, он так и остался нишевым писателем, да ещё и сомнительным, и полузапретным, так что пусть хоть в романе Пелевина обретёт заслуженную славу (хотя, подозреваю, самого Лимонова такой «апофеоз» привёл бы в бешенство).

Также Пелевин в очередной раз проявил себя последователем Набокова, описав героя талантливого, поверхностно образованного, умеющего складывать слова в изящные фразы, при этом ведущего себя по отношению к своей партнёрше как козёл, хотя и любящего её по-своему. Да, и он сам, конечно же, осознаёт своё «козлинство», отчасти даже раскаивается в этом, переживает, чувствует свою вину… которая тут же чудесным образом переходит в обвинение столь любимой и ненавидимой им жертвы, что и даёт герою чаемое самооправдание.

И вот ещё хороший момент: власти будущего изымают и прячут эти страницы автора-классика, но не из-за его недостойного поведения по отношению к женщине, а напротив как раз по причине его сомнений, колебаний и даже некоторого сочувствия. Потому что подлинный национальный автор мужеского типа не должен ничего подобного испытывать, он всегда должен быть тверд духом, нордичен характером, безжалостен к врагам отечества и ещё более безжалостен к женскому полу, видеть в нём только «отдохновение воина», говоря словами Ницше, ну и так далее.

И замечу в сторону: у нас ведь со всеми классиками похожие проблемы, обязательно что-нибудь такое сомнительное у них находится, во что потом «гнилая интеллигенция» тыкает пальцем. Как хорошо было бы, если Пушкин кроме «Клеветникам России» ничего бы не написал, а Достоевский ограничился «Дневниками писателя», но нет, неймётся им. То один «Гаврилиаду» сочиняет, то другой «Село Степанчиково», которое ныне читается с особым специфическим мрачным удовольствием, вообще, похоже, кто-то, а Достоевский в России всегда будет актуален.